Судьбы и фурии - Грофф Лорен

И она склонила голову, чувствуя, как наваливается тяжесть.

МНОГО-МНОГО ЛЕТ спустя, когда она, старая и сморщенная, будет мирно лежать в теплой, фарфоровой ванне, стоящей на львиных лапах, а ее утиные ноги будут отражаться в воде, к ней придет осознание того, что всю ее жизнь можно изобразить как один большой крест. Впервые после того жуткого момента в далеком детстве ее жизнь вновь сузилась до красной точки, уже в среднем возрасте.

И затем взорвалась.

Она шире расставила ноги, чтобы они не соприкасались, и отражение сделало то же самое.

И теперь, после этого взрыва, ее жизнь вывернулась наизнанку, точно буква «Х», обретя форму равную и противоположную тому, что было до.

[Наша Матильда сложна и сшита из противоречий.]

Теперь ее жизнь сужалась и расширялась вокруг пустого пространства.

КОГДА ИМ ОБОИМ ИСПОЛНИЛОСЬ сорок шесть лет, супруг Матильды, известный драматург Ланселот Саттервайт, оставил ее.

Его увезли в скорой без всяких сирен.

Хотя, впрочем, не совсем его. Холодное сырое тело, оставшееся вместо него.

Матильда позвонила Рейчел. Та кричала и кричала, а когда смогла взять себя в руки, яростно выпалила:

– Матильда, мы уже едем! Держись, мы едем!

Его тетушка Салли как раз путешествовала по миру и не оставила телефон, так что Матильда позвонила ее адвокату.

Примерно через минуту после того как Матильда положила трубку, раздался звонок из Бирмы.

Салли сказала:

– Матильда. Дождись, милая, я уже еду.

Она позвонила лучшему другу мужа.

– Я возьму вертолет, – сказал Чолли. – Скоро буду.

Все они должны были быть скоро, но пока что она была одна. Стояла на валуне в одной из рубашек Лотто и смотрела, как рассвет преломляется в морозном воздухе. Стоять на холодном камне было больно. Что-то снедало ее мужа целый месяц. Он бродил по дому, как привидение, и почти не смотрел на нее. Его поведение напоминало отлив в океане, но ведь за отливом всегда следует прилив?..

Хлопки лопастей стали ближе, поднялся ветер. Матильда не повернулась взглянуть, как вертолет садится, но все равно сжалась под порывами ледяного ветра. Когда шум стих, она услышала голос Чолли на уровне своего локтя.

– Это безумие! – говорил он. – Он же каждый день занимался спортом. Если кто и должен был сдохнуть первым, то такой жиртрест, как я!

– Да, – отозвалась она.

Чолли сделал странное движение, как будто хотел обнять ее. Матильда вспомнила о тепле мужа, которое, казалось бы, впитала собственной кожей, и отстранилась.

– Не надо.

– Не буду, – сказал он.

В воздухе, витающем над лугом, возникло напряжение.

– Когда мы приземлились, я увидел, что ты тут стоишь. Знаешь, ты выглядишь точно как в тот день, когда мы познакомились. Ты тогда казалась такой хрупкой… ты светилась.

– Я чувствую себя очень старой. Древней, – сказала Матильда.

Ей было всего сорок шесть.

– Я знаю, – сказал он.

– Нет, не знаешь. Ты любил его. Но он не был твоим мужем.

– Да, не был. Но у меня была сестра-близнец, Гвенни. Она тоже умерла.

Чолли взглянул в сторону.

– Она покончила с собой в семнадцать.

Его губы затряслись. Матильда коснулась его плеча.

– Не тебе это… – быстро произнес он, и Матильда поняла, что он имеет в виду.

Хоть ее свежее, острое горе и вспороло его старую рану, именно она сейчас нуждалась в утешении, а не он. Матильда уже слышала, как ее скорбь несется на нее, точно грохочущий поезд, но пока ее еще не сбило, у нее было немного времени, чтобы посочувствовать другим. В конце концов, именно это у нее, жены, всегда получалось лучше всего.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Лотто никогда не говорил, что она покончила с собой.

– А он и не знал. Он думал, что это был несчастный случай, – сказал Чолли, и сейчас, стоя посреди ледяного зимнего луга, Матильда почему-то ни капельки не удивилась. Возможно, потому что ужас разросся в ней диким, бушующим ураганом и она не чувствовала ничего, кроме его разрушительной силы.

В какой-то момент мы понимаем, что больше никогда не услышим смех близкого друга и что дверь в его сад навсегда для нас закрыта. В этот момент и начинается наше великое горе.

Это сказал Антуан де Сент-Экзюпери. В его жизни тоже был момент, когда голубое, открытое небо над головой в мгновение ока сменилось высушенной пустыней.

«Где же все люди? – говорил его Маленький Принц. – Мне немного одиноко в этой пустыне…»

«Среди людей тоже бывает одиноко», – отвечала ему змея.

СЛОВНО РЫБЫ, люди, любившие Лотто, собрались вокруг нее, хватая ртом воздух у ее лица.

Ее усадили в кресло. Ее накрыли пледом. Бог, собачка, дрожала где-то у ее ног.

Было время, когда все эти люди днями напролет воротили от нее нос.

Племянник и племянница Лотто подобрались к ней и прижались щечками к ее коленям. Еда, лежащая у неё на руках, быстро исчезла. Дети просидели рядом с ней весь вечер. Видимо, они на инстинктивном уровне чувствовали, что иногда вполне достаточно просто молча побыть рядом.

Ночь внезапно коснулась окон. Матильда по-прежнему недвижимо сидела в кресле. Она пыталась представить, о чем думал ее муж перед смертью. Что он видел? Возможно, вспышку света. Океан. Он всегда любил океан. Она надеялась, он увидел ее лицо, юное лицо рядом с собой.

Сэмюель взял ее под одну руку, сестра Лотто – под другую, и они вдвоем отнесли Матильду в постель, которая все еще пахла Лотто. Матильда уткнулась лицом в его подушку. Легла. Все ее тело сжалось, точно один большой кулак.

МАТИЛЬДА БЫЛА ЗНАКОМА С ГОРЕМ.

Старый знакомый волк снова подкрался к ее дому.

У нее сохранилась всего одна детская фотография.

Тогда ее звали Аурелия. У нее были пухлые щечки и золотистые локоны. Она была единственным ребенком в большой семье Бретонов. Челка, заколочки, кружевные воротнички и носки до колен. Дедушка и бабушка угощали ее печеньем, ситром и карамелью с привкусом морской соли. На кухне созревали пухлые круги сыра камамбер – его запах мог с непривычки сбить с ног любого вошедшего на кухню.

Ее мать торговала рыбой в Нанте. Она вставала до рассвета и уезжала в город, а возвращалась в разгар утра с руками, потрескавшимися и покрытыми сверкающей чешуей, холодными из-за постоянной работы со льдом. У нее было тонкое, красивое лицо, но совершенно не было образования. Муж увлек ее своей кожаной курткой, наглостью и мотоциклом. Не очень большая цена за целую жизнь, но в то время и ее оказалось достаточно.

Отец Аурелии был каменщиком и жил в Нотр-Дам-де-Ланде, в том же доме, в котором до него жили двенадцать поколений его семьи. Аурелия была зачата во время революции 1968 года. Ее родителей трудно было назвать радикалами, но царящая в тот момент атмосфера всеобщего восторга пробуждала в людях животное начало.

Когда скрывать беременность было уже невозможно, они поженились. В волосах ее матери были цветы апельсина, а в холодильнике – кусок кокосового торта. Отец Аурелии был немногословен и мало что любил. Он любил работать с камнем, любил вино, которое делал в собственном гараже, гончую по кличке Бибиче, мать, которая выжила во Вторую мировую, продавая из-под полы кровяные сосиски. А еще свою дочь.

Но когда Аурелии исполнилось три, в доме появился еще один ребенок. Капризное и орущее существо. И, вопреки всему, над этой сморщенной репкой в одеяле все ворковали. Аурелия наблюдала за этим из– под стула и сгорала от злости. Когда у него начались колики, дом побурел от рвоты. Мать Аурелии была совершенно выбита из сил и с трудом передвигалась по дому. Четыре тетушки, пропахшие маслом, прибыли на помощь. Их брат пытался показать им свой виноградник, но они только и делали, что злобно сплетничали, а однажды выгнали Бибиче из дома метлой.

Когда малыш начал ползать, он тут же стал влезать куда ни попадя, и отец вынужден был сделать калитку на верхних ступенях лестницы. И пока дети спали, мать Аурелии часами рыдала в постели. Она так устала. Она вся пропахла рыбой.