История Энн Ширли. Книга 2 - Люси Монтгомери

— По-моему, он гораздо лучше, чем вы того заслуживаете, — сурово заключила Энн. — Ну что вы несли тогда за обедом, Трикси?

— Ты сама начала. И Хью поддал жару. Ну ладно, все хорошо, что хорошо кончается… Уже одно то, что мне больше никогда не придется стирать пыль с проклятой вазы, уже счастье.

Глава одиннадцатая

Отрывок из письма Энн Джильберту, написанного две недели спустя.

«У нас объявили о помолвке Эсмы с доктором Ленноксом Картером. Местные сплетники считают, в тот роковой вечер он решил, что ее необходимо защитить от отца и родственников и, возможно, даже от друзей. В нем, видимо, взыграли рыцарские чувства. Трикси утверждает, что Эсма всем обязана мне, и, возможно, в какой-то степени это правда, но больше я никогда в жизни не отважусь на подобный эксперимент. Такое чувство, будто ухватила молнию за хвост.

Честно говоря, я до сих пор не пойму, какой бес в меня тогда вселился. Может быть, сказалась моя ненависть к Принглам и их самодурству. Но сейчас это все позади и почти забыто. Многие в городе до сих пор не могут понять, как мне удалось победить Принглов. Мисс Валентина Куртлоу приписывает победу над Принглами моему обаянию, а жена пастора считает, что Господь услышал ее молитвы. Кто знает, может, это и так.

Вчера мы с Джен Прингл шли вместе домой из школы и непринужденно болтали о чем угодно, кроме геометрии. Разговоров об этом предмете мы избегаем. Джен знает, что я не очень хорошо разбираюсь в геометрии, но это уравновешивается известными мне сведениями о капитане Майроме Прингле.

Я рада, что и Эсма, и Трикси нашли свое счастье. Поскольку я сама так счастлива в любви, я проявляю живой интерес ко всем влюбленным — это не любопытство, это желание всем им помочь и умножить счастье на земле.

На дворе все еще февраль, но я уже начинаю предвкушать, как через несколько недель начнется весна… а потом придет лето… и летние каникулы… и я опять окажусь в Грингейбле… Вокруг меня будут залитые солнцем луга Эвонли… и залив будет серебриться на восходе, синеть сапфиром в полдень и рдеть рубином на закате… и я увижу тебя.

Мы с Элизабет строим обширные планы на весну. Оказывается, у нас с ней совпадают дни рождения, и при этом открытии Элизабет вся зарделась от счастья. Румянец так ее красит! Обычно она чересчур бледненькая, и молоко что-то не улучшает цвет ее лица. Ее щечки разгораются прелестным розовым цветом только после наших свиданий с предвечерним ветерком. Однажды она очень серьезно меня спросила: «Мисс Ширли, еслия каждый день буду протирать лицо пахтой, у меня станет, когда я вырасту, такая же замечательная молочно-белая кожа, как у вас?»

Пахта в этих краях, видимо, считается самым надежным косметическим средством. Я обнаружила, что ею не гнушается и Ребекка Дью. Она взяла с меня клятву не говорить ничего вдовам, иначе они ее засмеют: в эдаком-то возрасте вздумала молодиться! Боюсь, что бесчисленные секреты, которые я ношу в груди, состарят меня раньше времени. Интересно, а не попробовать ли мне прикладывать пахту к носу — вдруг она сведет веснушки? Кстати, сэр, а вы-то заметили, что у меня замечательная молочно-белая кожа? По крайней мере, вслух вы этого ни разу не высказали. Да, а известно ли вам также, что я сравнительно красивая? Оказывается, это так.

— Скажите, что чувствует красивая женщина, мисс Ширли? — спросила меня на днях Ребекка Дью, когда я надела свою новую шляпку с бежевой вуалью.

— Мне самой хотелось бы это знать, — улыбнулась я.

— Но вы ведь и в самом деле красивая женщина, — заявила Ребекка Дью.

— Ребекка, я не ожидала, что ты способна надо мной насмехаться, — укоризненно сказала я.

— Да я и не думала над вами насмехаться, мисс Ширли. Конечно, вы красивая… сравнительно красивая.

— Сравнительно?!

— Посмотритесь в зеркало, — сказала Ребекка Дью. — По сравнению со мной вы красавица.

Ну, этого я отрицать не стала.

Да, вернемся к Элизабет. Как-то ненастным вечером, когда ветер жутко завывал на нашей Аллее Оборотней, мы вместо прогулки пришли с ней ко мне в комнату и нарисовали карту сказочной страны. Элизабет сидела на моей голубой подушечке, чтобы ей было удобнее рисовать, и походила на маленького серьезного гнома.

Мы еще не закончили нашу карту и каждый день к ней что-нибудь добавляем. Вчера вечером мы нарисовали дом Снежной Ведьмы, позади которого изобразили холм с тремя вершинами, заросший вишнями в цвету (кстати, Джильберт, я хочу, чтобы возле нашего с тобой дома тоже росли дикие вишни). Разумеется, на карте изображено Завтра — к востоку от Сегодня и к западу от Вчера. И у нас полно стран разного времени: страна Времени Таяния Снега, страна Долгого Времени, страна Короткого Времени, страна Старых Времен, страна Молодых Времен — потому что если есть старые времена, то должны быть и молодые; страна Горного Времени — это так завлекательно звучит; страна Ночи и страна Дня; есть страна Рождества; страна Потерянного Времени — потому что его так приятно найти снова; страна Быстрого Времени и страна Медленного Времени, страна Прощального Поцелуя, а также страна Незапамятных Времен — красивее этой фразы вообще нет ничего на свете. И по всей карте у нас нарисованы маленькие красные стрелки, которые показывают путь во все эти страны. Ребекка Дью считает, что я впала в детство, но, Джильберт, я не хочу, чтобы мы когда-нибудь стали слишком взрослыми и слишком мудрыми, слишком старыми и слишком глупыми для игры в сказочную страну.

Ребекка Дью не совсем уверена, что я оказываю на Элизабет хорошее влияние. Она считает, что я поощряю ее во всяческих завихрениях. Как-то вечером, когда меня не было дома, Ребекка понесла к калитке молоко. Элизабет так внимательно смотрела на небо, что даже не услышала ее тяжелой поступи.

— Я слушала, Ребекка, — объяснила она.

— Слишком много ты слушаешь, — недовольно проурчала Ребекка.

Элизабет улыбнулась своей отрешенной улыбкой. Разумеется, Ребекка выразилась не так, но я хорошо себе представляю, как именно улыбнулась Элизабет.

— Ты и вообразить себе не можешь, Ребекка, что я иногда слышу, — сказала она таким тоном, что у Ребекки Дью похолодели кости — так она, по крайней мере уверяет.

Но что поделаешь, если Элизабет дитя страны Фантазии?

Твоя самая-самая Энн.

P. S. Я никогда в жизни не забуду лицо Сайруса Тейлора, когда жена обвинила его в пристрастии к вышиванию. Но я также никогда не забуду, как он целый день искал этих котят. Мне нравится, что Эсма заступилась за отца, хоть и понимала, что все ее надежды рухнули по его вине.

P. P. S. Я вставила в ручку новое перо. И хочу написать, что люблю тебя, потому что в тебе нет надутой важности доктора Картера… И еще потому что у тебя не торчат уши, как у Джонни. Но самое главное, я люблю тебя за то, что ты такой, какой есть, мой единственный Джильберт».

Глава двенадцатая

30 мая

Аллея Оборотней

Звонкие Тополя

«Мой самый дорогой и самый любимый!

Пришла весна!

Ты, наверное, в экзаменационной горячке этого и не заметил. А я чувствую весну всем телом, от пяток до макушки. И весь Саммерсайд чувствует. Даже самые невзрачные улицы украсились цветами, перевесившимися через старые заборы, и желтыми огоньками одуванчиков вдоль дорожек. Фарфоровая дама, которая стоит у меня на полке, тоже это чувствует, и я уверена, что если бы я внезапно проснулась среди ночи, то увидела бы, как она выделывает разные хитрые па своими красными туфельками с золотыми каблучками.

Все кругом, куда ни посмотри, весело поет: «Весна!». И бесчисленные маленькие ручейки, и голубая дымка на Царе Бурь, и клены в роще, куда я хожу читать твои письма, и одетые в белый наряд вишни вдоль Тропы Приведений, и толстые малиновки, нахально прыгающие во дворе под носом у Мукомола, и свежие листочки на диком винограде, обвивающем калитку, к которой приходит за молоком Элизабет, и молодые нежно-зеленые кисточки на елках вокруг старого кладбища… и даже само кладбище, где на могилах распускаются цветы, словно говоря: «А жизнь все же сильнее смерти!» Позавчера вечером я с удовольствием прошлась по кладбищу. Ребекка Дью считает мое пристрастие к таким прогулкам чем-то нездоровым и вечно говорит мне: «И что вас тянет в это жуткое место, да еще по ночам?» А я бродила по дорожкам, освещенным белыми звездочками ароматных нарциссов, и размышляла, действительно ли жена Натана Прингла пыталась его отравить. Ее могила под ковром молодой травы казалась такой умиротворенно-невинной, и я решила, что бедную женщину оклеветали понапрасну.

Через месяц я уже буду дома! Каникулы! Я все время представляю себе наш старый сад в белоснежном убо-ре. и Лучезарное озеро… и шорох моря… и Тропу Мечтаний в солнечных зайчиках… и тебя!