Дети Антарктиды. Лед и волны - Даниил Корнаков

говорила Кейт, оказался русским, имени своего не назвал. Показал мне оружие, поинтересовался, для чего оно мне. Я не ответил. Затем он спросил: «Уж не для освобождения ли того исландского капитана из тюрьмы?» Я говорю: «Как ты узнал?», а сам уже приготовился, в случае чего, разобраться с ним.

«Просто сложил один плюс один, — ответил торговец, — ты вместе со своим смуглым другом нынче искал капитана на замену этому исландцу, верно?»

«Ну».

«Капитана ты не нашёл. Я это знаю, поскольку сам когда-то участвовал в рейдах. С ноября по март найти здесь капитана — всё равно, что отыскать куст сирени в этих краях. А тебе капитан, видать, позарез нужен. Вот ты и решил силой вызволить того исландца, несмотря на его преступление, судя по нашей встрече».

«Ты вот всё это говоришь, а не боишься, что я могу прямо сейчас прострелить тебе башку из твоей же собственной винтовки?»

«Ежели бы боялся, то и не говорил бы. Я, может, тебе, наоборот, помочь хочу».

«Вот как? С чего это?»

«С чего? Да хотя бы потому, что на парочку свиней, а может, и не на одну, станет меньше. Если ты не заметил, мы, простые макмердовцы, этих мразей на дух не переносим. Я про мэра и её свиту. Думаешь, будь всё хорошо, я бы сейчас толкал тебе это оружие? Да хрен там! Плавал бы себе и дальше в рейды, перевозил собирателей. Да вот только, чтобы выжить, мне пришлось продать моё судёнышко китайцам. Видишь ли, наш мэр удосужилась ввести обязательную „плату за охрану судна“ её шестёрками, что по мне выглядит как полноценное вымогательство! Слышал про мафию, сынок? Их методы! И попробуй слово поперёк вставить — нашлёт своих бугаёв прямиком в контейнер и разберут тебя на части. Уж я-то знаю, у меня кучу знакомых уже облапошили, а парочку и вовсе прикончили. Вот так вот».

«Ты, вроде, говорил о помощи?»

«Да. Я тебе так скажу, сунешься туда с винтовкой, пускай и со своим дружком-арабом — далеко не пройдёшь. В той старой общаге охранников тьма-тьмущая, тихо ты там ничего не провернёшь. Но есть у меня к тебе одно предложение, благодаря которому ты сможешь гарантированно вызволить исландца, при этом почти не столкнувшись ни с одной свиньёй».

«Я слушаю».

Торговец вышел на минуту из комнаты и принёс небольшой прочный чемодан. Щёлкнув замком, он открыл его и показал содержимое — чёрные гранулы во влагозащитных упаковках.

«Знаешь, что это?»

«Да. Это нанотермитная взрывчатка, которую использовали во времена Вторжения в войне с мерзляками».

«Она самая. Мне её привёз один знакомый собиратель с большой земли. Умеешь ею пользоваться?»

«Это и есть твоя помощь? Предлагаешь взорвать всю станцию к чёртовой матери?»

«Просто ответь, умеешь ли ты ею пользоваться?»

«Думаю, что да».

«Думаешь или умеешь⁈»

«Я изучал её применение только в теории. На практике не доводилось».

«Что ж, думаю, и теории будет достаточно».

После чего он вернулся обратно в соседнюю комнату и вышел оттуда уже не один, а с Кейт, которая и направила меня к этому русскому торговцу оружием.

— Как оказалось, вся эта встреча была чем-то вроде проверки, — продолжил сержант после пересказа диалога. — Она искала человека, способного установить взрывчатку на сваях жилого блока и подорвать её в чётко установленное время. Кейт была осведомлена о крайней опасности нанотермита и понимала, что его необдуманное использование может привести к масштабному взрыву: даже небольшое превышение допустимой дозы способно взорвать всю станцию. Среди её людей никто ранее не сталкивался с этим веществом. За помощь в установке взрывчатки она предложила мне временно освободить исландца и использовать его судно.

— И ты согласился, — выдохнул Вадим Георгиевич.

— Это был единственный способ продолжить нашу спасательную экспедицию, начальник. Возможно, будь у меня больше времени, я придумал бы план поизящнее, но, увы… К тому же у меня не было выбора, — его голос сделался заметно спокойнее. — Это всего лишь догадка, но, откажи я тогда Кейт, и меня, возможно, прикончили бы прямо в том контейнере. Эта ирландка не просто бабёнка, которая держит бар, как вы уже поняли. С такими, как она, лучше не шутить.

— Почему ты не сказал об этом сразу, как только мы пришли? — с недоумением в голосе спросила Надя. — Почему просто не предупредил нас, чтобы мы были готовы?

— Разве это непонятно? — Миша поднялся с сиденья и посмотрел в глаза Матвею. — Вы привели с собой не одного, а целых трёх восточников. Это могло поставить всю запланированную диверсию под угрозу.

— Это каким же образом? — буркнул Йован, сморщив нос. — Я что, побежал бы стучать на тебя?

Сержант повернулся к здоровяку.

— Почему бы и нет? — подхватил он насмешливое предположение Йована вполне серьёзным тоном. — С той ненавистью, которую вы питаете к прогрессистам, я вполне могу себе представить нечто подобное. Чёрт, далеко ходить не надо: двое восточников прямо сейчас держат меня на мушке! Это ли не доказательство?

— Да, согласен, слишком долго мы тебя держим на мушке. Надо бы кончать уже, и дело с концом! — заявил Йован. — Ну, Матвей? Давай уже пристрелим сукина сына.

Но собиратель не ответил. Он продолжал пытливо и с ненавистью поглядывать на сержанта.

— Если бы ты сейчас заглянул в кубрик, сержант, — начал Матвей с явными нотками ненависти в голосе, — то увидел бы там испуганную до смерти девушку, которую сегодня чуть не изнасиловал и убил один из тех выродков, устроивших резню на станции.

Краем глаза он заметил, как Надя привстала с места и, тяжело выдохнув, негромко выругалась.

— Более того, — собиратель шагнул к сержанту, игнорируя целящегося в него Ясира, — из-за твоей лжи мой некогда хороший друг теперь хочет моей смерти. И это несмотря на то, что мне удалось уговорить Кейт сохранить ему жизнь. А теперь скажи мне, сержант…

Матвей приблизился к виновнику его бед почти вплотную.

— … не будь я восточником, а, скажем, палмеровцем, мирняком или с «Кейси», разве у меня не было бы причин разнести твой гадский череп? Поднял руки, живо!

Миша лениво поднял руки вверх, при этом он продолжал сохранять удивительное хладнокровие и спокойствие, несмотря на прямую и явно нешуточную угрозу пристрелить его на месте. Выражение лица сержанта совершенно не изменилось, оставаясь каким-то каменным и, словно бы, лишённым всяких чувств. Это восхищало и пугало одновременно.

—