Любовь больше, чем правда - Александр Ермак

Шулер получил по морде. Отец и мать невесты – нехилые фронтовые трофеи. Невеста – то, чего ждала. Грянул свадебный марш и по лицам счастливых новобрачных поползли медленные титры.

Кино кончилось. На улице, хотя эпицентр дождя и сместился за город, было весьма неуютно, негулябельно: неумолимо темнело и мрачнело.

В этом городе была пара-тройка ночных и одновременно всем ветрам закрытых дискотек и клубов для женщин не легкого поведения. Однако хотя у Кати и была контрмарка, подаренная ей в качестве чаевых одним из дискжокеев, она не рискнула вновь посетить. В другое время Катя с удовольствием бы зашла, оттянулась под любимца публики Бетховена, но сегодня она могла запросто и совершенно позорно уснуть под него, также впрочем как и под Моцарта, Шнитке или Вивальди.

Кате не оставалось ничего другого кроме как податься восвояси.

Вернувшись домой, она села у окна подальше от кровати. Катя смотрела на деревья, растворяющиеся как в кислоте в тучных сумерках. На зажигающиеся, как глаза хищных зверей, лампочки в соседних домах. На муху, внимательно разглядывающую ее с другой стороны стекла. На паука, с аппетитом разглядывающего муху.

Вдруг Кате показалось, что мимо окна пролетело нечто бесформенное, как бы бородатое и чуть ли не с крестом. Это нечто мелькнул и вознеслось в небеса.

– Ангел…, – высказалось по данному вопросу ее воспаленное от недосыпа сознание.

– Ангел, – повторила Катя и представила себе порхающих по всему свету божественных созданий. Белых, розовых, голубых. Одиноких и группирующихся. Молчащих и воркующих. Кого-то хранящих и кого-то предохраняющих. Заглядывающих на кухни, в спальни, в гостиные, в клубы и в больницы, в столицу и в провинцию.

Она снова глянула в окно. Паук доедал никем не хранимую муху.

– Не было никакого ангела. Это мне видения являются, миражи…, – поняла таки Катя через минуту.

Она встала и, как часовой, заходила из угла в угол. По-прежнему огибала кровать, манящую мягкой пуховой периной. Ведь стоило ей только моргнуть, только дрогнуть ресницами, как перед глазами вставал опаленный старик Пилеменос:

– Как я счастлив, что нашел тебя, невестка. Собирайся: Костас нас ждет…

Увидав снова перрон и всех встречающих, Катя вздрагивала, и сразу же выпучивала глаза, насколько это было возможно. Она даже остановилась и стала поддерживать веки пальцами:

– Только не спать. Подруга, представь, что ты на боевом посту, на самом настоящем и самом ответственном…

И как наяву предстал перед нею занесенный снегом, забытый богом и противником хвойно-лиственный лес. Над ним возвышалась хрупкая сторожевая вышка. И вот на ее всем ветрам распахнутой макушке стоит в ночном дозоре она – рядовой стратегических войск Екатерина Андреева.

Напрасно она кутается в овечий тулуп. На уровне птичьего полета ветер и мороз пронизывают ее насквозь. Не спасают ни двойной бронежилет, ни тройное шерстяное белье, ни даже предварительно выпитый стакан спирта. По телу неумолимо разбегаются зловещие мурашки. Ее неудержимо трясет. Как будто она сунула два пальца в электрическую розетку. И никак не может вытянуть их обратно.

От высокого напряжения Катя на самую малость прикрыла глаза и тут же, как будто пробки перегорели – ее отпустило. На смену ознобу пришло оцепенение и безразличие. А очень скоро стало и вовсе тепло и уютно.

Но только было она расслабилась, как из укрепленного на перилах радиодинамика прорезался такой знакомый бархатистый и одновременно такой неожиданно командный голос. Это бравый сержант Костас Пилеменос оглушительно инструктировал ее из штабного бункера:

– Не спать, рядовая Андреева, замерзнете. Подумайте в конце концов если не о себе, не о своих согражданах и родителях, мирно спящих за вашей спиной, так хотя бы о детях, которых вы обязаны защитить, уберечь во что бы то ни стало. О тех малышах, что уже ходят по нашей земле, и о тех, которым только предстоит на ней появиться, встать в один прекрасный день на воинский учет… Держитесь. По сложным метеоусловиям не можем установить ваши точные координаты. Но спасательный отряд уже вовсю ведет розыскные работы. По распоряжению командования, весьма ценящего вас, на орбиту в скором времени будут выведены специальные поисковые спутники. Они обшарят каждый квадратный километр, метр, сантиметр, миллиметр. Вас обязательно, непременно отыщут. Только не покидайте свой пост. По возможности подавайте световые и звуковые сигналы…

Катя ощупывается вокруг. Тушенка, сгущенка, сухари, сменные портянки, косметичка… Наконец под руку попадают сигнальные ракеты. Она стреляет вверх зелеными и красными, синими и желтыми, оранжевыми и ультрамариновыми. Заводит боевую сирену. И понимает всю тщетность такой затеи: и ракеты, и скрежещущие звуки сирены тонут в зловещей метели, как в черном бездонном омуте. Еще из школьного учебника по физике Катя знает: сквозь такой снег и ветер проходят только радиосигналы, да и то только определенной частоты, а соответствующий передатчик на посту ей так и не установили. Динамик вот есть, а микрофона нет. В нарушение распоряжения самого министра обороны.

А командный голос, зачитав положенное стратегическим уставом сообщение, смягчился до неформального:

– Катюша, я все знаю, и мне все равно никто не нужен, кроме тебя. Ни

Чикита, ни Микита. Я люблю только тебя. Такую, как есть. Телевизионную звезду ли, официантку ли – без разницы. Я люблю тебя ныне и буду любить до гроба во веки. На руках носить, пока они не отвалятся. Водиться с детьми. Варить по утрам кофе. Мыть посуду… Только дай знак. Подтверди, что ты все еще любишь меня. Такого, каким народился, со всеми моими недостатками, перегибами и наследственностями. Ну же… Отзовись своим сердцем, и я тут же тебя запеленгую. Найду. Обнаружу. Во что бы то ни стало, раскопаю. На какой бы территориальной периферии ты не находилась. Поверь и откликнись, любимая…

С последними словами радиообращения на усталые глаза Кати уже в который раз за день навернулись слезы. Но не те, которыми она плакала все прожитое в этом провинциальном городе время. Нет, Катя явственно почувствовала, что это какие-то другие слезы. Она осторожно попробовала их на кончик языка и тут же вспомнила такой уже давно забытый вкус:

– Сладкие слезы…

И она вновь ощутила на губах сладкие поцелуи Костаса, на плечах его сильные и нежные руки. Катя услышала и его голос, звучащий вдоль по-над «Озером сладких слез»:

– Это озеро не замерзает самой лютой зимой и не пересыхает самым знойным летом. Если какой-нибудь юноша и девушка окунутся в воды «Озера сладких слез», то уже ничто в жизни не разделит их навсегда, чтобы ни случилось – болезнь, командировка или просто плохое настроение. Все равно, даже после самой длинной разлуки они обязательно встретятся вновь и доживут вместе до глубокой старости. Крепко обнявшись, умрут в один день, и в один час, и в одну минуту…