Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

об Ингваре – как он встретил Хельги, брата жены и своего соперника, приведшего войско в три раза больше, чем имел под рукой сам Ингвар. А от мысли о том, что все это происходит в Киеве одновременно, голова начинала трещать, и Мистина невольно вскидывал руку ко лбу. Половину своей доли добычи отдал бы за то, чтобы глянуть в какое-нибудь из греческих серебряных блюд и увидеть Киев. Что там происходит? Мир или война? Домашняя свара – или дружины бьются друг с другом прямо на площадях и пристанях? Если бы каким-то чудом перенестись туда сейчас! Пока не поздно… Если еще не поздно… Йотуна мать!

Но никакая чудо-птица, способная в одну ночь донести до Киева, не прилетала, и войско продвигалось на веслах вверх по течению – с той же скоростью, как если бы шло пешком. Под дождем, под осенним ветром, по серой реке под серым небом, между желтеющих берегов.

Однажды утром пошел снег. Белые хлопья садились на воду, на головы и плечи, и отроки в безотчетном порыве сильнее налегали на весла – не сговариваясь, все разом, как это бывает с корабельными дружинами, давно гребущими вместе. До ледостава было еще далеко, но каждого коснулось чувство, будто на глазах закрывается последняя дверь в тепло.

– А в Киеве пиры пировать будут, – пробурчал Жарава. – Не поспели мы, братья. Без нас у княгини все пиво выпьют…

– Без нас не будут, – возразил ему Лешина. – Какое без нас веселье?

– И гусляр княжеский с нами, – подхватил Доброш, кивая назад, где шли лодьи Гордезоровичей.

– Да вот Марена без гусляра обошлась, – Жарава кивнул на небо. – Сама себе сыграет, сама и спляшет. Боги никого не ждут!

Боги никого не ждут… Слова эти долго отдавались в мыслях Мистины. Никого. Даже его – прошедшего Греческое царство и весь обратный путь, привезшего домой более десяти тысяч отроков и хорошую добычу. Но никакие воеводы не ровня богам. Сидя в лодье, идущей во главе такого войска, он все же чувствовал себя букашкой под ногами Марены, шагающей по облакам. Она будет в Киеве раньше него.

* * *

Первый снег растаял, но в день принесения жертв пошел снова, и в этом киевляне увидели добрый знак. А когда, пройдя по расчищенный гридями проходу сквозь толпу, на площадке Святой горы появилась княгиня, одетая во все белое, по людскому морю пробежал многоголосый гул. Земля-матушка одевалась «в печаль» заодно с княгиней или княгиня – заодно с землей, но они слились и стали едины.

Привели жертвенных животных. Эльга освятила черного бычка и вороного жеребца, обмазала их головы медом и маслом, начертила на гладких вычищенных боках священные знаки. Сестра Ута и Ростислава, тоже женщины из рода Олега Вещего, держали перед ней горшки и пучки можжевеловых ветвей. Сама земля ее руками готовила жертвы для поднесения божествам, и люди невольно жмурились: было чувство, что прямо смотреть на нее – опасно и кощунственно, как на Марену. Эльга ощущала, как скользят по ее рукам все эти тысячи взглядов, как выравнивается дыхание тысяч грудей в лад ее неспешным, размеренным движениям. Эти взгляды, эти вздохи сливались в незримое облако, поднимающее ее дух над площадкой Святой горы, возносящее еще выше – к хмурому осеннему небу… за снеговые тучи – зимнюю постель Перуна – к золотым теремам небесных богов. А белые пушинки падали на ее руки и таяли, оставляя капли, как слезы по ушедшему лету, юности, жизни… Через нее проходила грань миров, и все ее существо трепетало, боясь разделиться и разойтись: земное – к земле, небесное – к небу.

Жеребцу опутали ноги, Ингвар подошел со старинным бронзовым молотом и нанес ему один сильный удар в лоб. Уже не в первый раз он исполнял эту первейшую княжескую обязанность и научился справляться с нею хорошо. Оглушенное животное уложили наземь, Ингвар перерезал ему горло, Эльга подставила старинную серебряную чашу – из числа греческой добычи не то Олега, не то Аскольда. Подол и рукава ее нового белого платья испятнали ярко-красные брызги. Кровь жеребца сохла на тонких пальцах, и Эльгу била мучительная дрожь от близости божества. Засыпающий Перун, утомленный летними трудами и битвами, глубоко вдыхал тепло жизни, запасаясь силами для долгого сна. И Эльга дрожала от ощущения этого дыхания, как цветок-нивяница под порывами грозового ветра.

После князя и Дорогожи свои жертвы приносил Хельги. Собственная его жена, Пестрянка, находилась в хазарской Карше, на другом краю света, и помогала ему сестра Ута. Ингвар был не слишком доволен тем, что бойкого шурина приходится допустить до этого дела в княжеском святилище, но отказать не мог: высокий род Хельги и успех похода давали ему все права перед людьми и богами, и из ревности настраивать против себя тех и других Ингвар не посмел. Для этого дня Хельги надел самый роскошный из добытых кафтанов – из запасов никомедийского стратига. Киевляне ахнули, увидев кавадион, сшитый из трех видов узорного шелка. На груди были видны вытканные многоцветные медальоны, изображавшие вознесение древнего царя Александра в вышний мир при помощи двух орлов. Казалось, сам василевс царьградский не мог выглядеть богаче. В это мгновение Хельги, и без того уже прославленный своим родством с Вещим и рассказами о походе, владел сердцами всех, кто на него смотрел. Олег Вещий умер тринадцать лет назад, еще многие здесь помнили его, пусть и стариком; и теперь в толпе шептались, как, мол, племянник на дядю-то похож – в одну версту! И пусть даже это была неправда – внешнего сходства с Олегом его племяннику досталось очень мало, – в нем увидели продолжение Вещего, и это значило очень много.

Головы и прочие положенные богам части жертв оставили на жертвеннике, остальное унесли на княжий двор. На пиру Эльга заняла свое обычное место, слева от Ингвара, как равная ему жена и совладелица княжеской власти. На ней была все та же «печальная сряда», усеянная каплями крови. Уже потемневшие, эти пятна казались не неряшеством, а знаком ее священного достоинства. Хельги сидел у верхнего края стола с ее стороны, на самом почетном месте. Свой красный кавадион он заменил такими же белыми одеждами: почтив богов, он теперь отдавал дань скорби по Эймунду, который приходился младшим братом и ему.

На пол возле главного очага положили старый Олегов щит – в обычное время он украшал стену позади княжеского престола. Ингвар сам снял его оттуда – щит почитался как святыня, и никто другой, кроме преемников, не смел к нему прикасаться. На