Змей подколодный - Елена Никольская

На первый взгляд ничего любопытного внутри действительно не обнаружилось: сваленные кучей в углу мешки да верстак с инструментами, давно не пользованными и местами проржавевшими. В мешках оказалось подгнившее зерно, из зерна с писком выпрыгнули две-три мышки. Сельский, словом, сарайчик с соответствующим содержимым. Но боги указали Андрею на стоявший под верстаком сундучок непрезентабельного вида, и Андрей, сундучком озаботившись, сбил с него висячий замок. Лучше не трогай, сразу сказал маячивший рядом Никита, но не трогать было просто невозможно. В силу законов жанра.

В сундучке лежал здоровенный нож — обоюдоострый, настоящий кинжал, без ножен, не ржавый ни в коем случае, с коротким, хорошо заточенным лезвием и рукояткой из разноцветных стёклышек. Отнюдь не выглядящий сказочным оружием — скорей уж, самоделкой, любовно изготовленной на "зоне". Андрей оторвал от мешка полоску и, замотав лезвие, сунул нож за пояс, никаких возражений не слушая. Выправив из штанов футболку, чтобы находку не было видно, он испытал внезапно чувство исполненного долга и, наотрез отказавшись вернуть обретённое оружие на родину, отправиться домой согласился сразу же и по дороге на колодцы уже не реагировал.

Привычные пейзажи вернулись, когда они были метрах в двухстах от интерната, — вернулись, как и пропали, мгновенно и в полном объёме. Только луна поблёкла и уменьшилась: в мире гимназии начинался рассвет.

"Пора спать!" — объявил Андрей, и Никита с восторгом одобрил его решение. Но тут же выяснилось, что спать Андрей будет вот здесь, под кустиком, и только под кустиком, причём немедленно. Обнаружив, что решение непоколебимо, Никита принялся ругаться матом — впервые за всё время их знакомства, но и это не помогло. Тогда Никита предложил принести подушку и одеяло. Против этого Андрей возражать не стал, уселся на землю и согласился подождать — не более пяти минут, конечно.

Вместо подушки Никита, замученный и злобный, принёс ему кейс, туфли и костюм, преаккуратнейшим образом упакованный в узел из простыни. Совместными усилиями тело удалось переодеть. Завязав Андрею галстук, Никита снова усадил его под кустик и попросил по возможности не ложиться, дабы окончательно не помять одежду: "Тебе же на уроки идти, ты понимаешь или нет?!" Андрей понимал, но уроки никакого значения не имели — о чём тут волноваться? Они теперь с оружием и первому же козлу, который будет недоволен, этим оружием в морду, в морду…

Изложив своё отношение к урокам, Андрей лёг и уснул, а когда проснулся, опять увидел Никиту. Никита стоял перед ним уже в форме, но всё такой же злобный. Было совсем светло. "Ты как?" — спросил Никита, и Андрей уверил его, что замечательно. Чистая правда: спал он минут сорок и протрезветь не успел ни на капельку. Он пописал в кустик, после чего Никита попытался привести его костюм в пристойный вид и претерпел жестокую неудачу.

— Пошли в столовку, — сказал он с отчаянием в голосе. — Хоть кофе выпьешь. Главное, перегара никакого, спасибо Горленко!..

— Это же хорошо, — сказал Андрей и пошёл в столовку.

Было около семи утра, но оставшийся до занятий час пролетел быстро — в хлопотах и заботах. Есть Андрей не смог, а после кофе взбунтовался желудок. В туалете учебного корпуса Андрей стошнился, умылся и попытался уснуть, прислонившись к стеночке. Никита спать ему не дал, заставил сунуть голову под кран, но и облитие холодной водой не помогло. За две минуты до звонка они отправились на геометрию. Никита нёс оба кейса и пребывал в ужасе, Андрей же, мокрый, но тщательно причёсанный, был бодр и весел. Про кинжал он не забыл, кинжал был заткнут за ремень брюк, под рубашкой, и Андрей всё время трогал его, преисполненный надежд на некую битву: монстры, суки позорные, могли явиться в любую минуту.

При виде Демурова в голове несколько прояснилось. Вспомнилась вчерашняя контрольная, и вспомнилось, что геометрию он вроде бы не учил — да, точно не учил, оставил на утро! Андрей полез в учебник, уронил ручку, полез за ручкой, а достав, вдруг увидел, что на столе у него — учебник по биологии, и принялся разыскивать в кейсе нужную книжку. Исправив положение, он успокоился и тут только заметил, что Демуров стоит рядом и недоумённо на него взирает.

— Поздно легли, сударь?

— Да, господин учитель, — согласился Андрей.

Демуров присмотрелся к нему внимательнее.

— А извольте-ка встать, Андрей Евгеньевич.

Андрей встал, шатнулся и ухватился за стол. Стол поехал вбок, и ручка, сволочь такая, скатилась на пол. Андрей скосился вниз: ручек показалось ему уже две, и поднимать их явно не стоило. "Упаду", — подумал он, разглядывая ручки.

— Однако, — сказал Демуров. — Вы что, сударь, в одежде спали?

В голосе его Андрею послышалась тревога за здоровье драгоценного ученика. Андрей немедленно растрогался и решил куратора утешить.

— Да вы не волнуйтесь, Фёдор Аркадьевич, — снисходительно сказал он. — Со мной всё в порядке. Я просто выпил немного.

Кто-то в классе, не сдержавшись, тихонько свистнул. Андрей повернулся посмотреть, кто, но зацепился за стул и, потеряв равновесие, свалился на Демурова, и Демуров от неожиданности не устоял тоже.

И то сказать — не коврами выстлана преподавательская стезя. Терниста она, в натуре, и камениста, да и вообще не сахар, чего там.

Он умирал — и вокруг, провожая, скорбя, отдавая последнюю дань (или долги, может быть?), танцевало оружие. Оружие, с которым он никогда не имел дела. Которое ни разу в жизни не довелось держать в руках: мечи, кинжалы и копья. Он хотел сказать танцующим клинкам, чтобы они не утруждали себя, что они его с кем-то спутали, ему, умирающему в их круге, клинки не должны ничего. Выходило нечестно, и эта нечестность казалась ему хуже смерти, и он рванулся из последних сил. И проснулся.

Перед закрытыми веками мелькали цветные пятна. Андрей приоткрыл глаза, шевельнулся и схватился за горло. Стошнит. Сейчас. Он перевернулся на живот, сполз с кровати и некоторое время стоял на коленках, уткнувшись щекой в плед. Плед был мягкий, пушистый. "Не мой, — подумал он, — так я ещё и не дома!.." Он с усилием поднял голову и попытался встать.

Похмелье присутствовало в полном объёме — с дрожанием членов, молотками в висках, хладным потом и прочими симптомами медленной, но неотвратимой смерти. Отсюда и сон, но странный, однако, сон… Ничего, сейчас в туалет, потом таблеточку — а лучше бы, если осталось что-нибудь выпить, но это уж вряд ли. Раз такое состояние, значит, ничего не осталось. Как это там говорил внутренний голос ковбою Джону? Нет, не вспомнить. Но ковбой Джон больше ни капли спиртного, никогда, только чай существует теперь для ковбоя Джона…