Отступник - драма Федора Раскольникова - Владимир Савченко

- Что-то вашего голоса не слышно, Федор Федорович, в проходящей дискуссии? Приехали и затаились. Будто ушли в подполье. На вас не похоже. Может быть, болеете? Но по вашему виду этого не скажешь. Выглядите иностранцем. Этакий преуспевающий господин, - шутливым тоном говорил Троцкий, цепко вглядываясь в Раскольникова.

- Я не болен, не в подполье, занят своими литературными делами, кое-что написал в кабульском уединении, готовлю к печати, - отвечал Раскольников. - Присматриваюсь к новой Москве, новой России…

- Нэпмановской?

- Да, и нэпмановской.

- Интересны ваши впечатления свежего человека. Как вам нэп?

- Не думаю, чтобы мое понимание того, что происходит, отличалось от вашего, Лев Давыдович. Многое нравится, многое не нравится.

- Партия теряет контроль над стихией рынка?

- И это есть. Но я не думаю, что дело зашло так далеко, что мы не справимся с этим.

- Кто - мы? Партия не едина.

- В этом я как раз пытаюсь разобраться.

- Итак, вы полагаете, что новая экономическая политика удалась?

- Судя по тому, что мне известно, это вне всякого сомнения. Свободный рынок оживил деревню, крестьяне увеличивают запашку. С голодом покончено. Мы даже, кажется, начали вывозить хлеб за границу, впервые после революции…

- На внешний рынок вывезено более ста миллионов пудов зерна, - вставил Крестинский.

- Прекрасно, ничего не скажешь, - продолжал Раскольников. - И в теоретическом плане как будто все в порядке. Ильич в своих последних работах о кооперации поставил знак равенства между нэпом и социализмом. Через поголовное кооперирование всего населения республики нэп естественно перетекает в социализм. Новая концепция социализма? Может быть. Но она устраняет мнение, будто нэп - это отступление от социализма. Стало быть, и нет почвы для раскола партии. Плохо другое. То, что называется, говоря вашими словами, Лев Давыдович, дурной аппаратчиной. Из-за неповоротливого бюрократического руководства народным хозяйством партия действительно может потерять контроль над стихией рынка…

- Это и Ленин отмечает.

- Да, Ленин… А с другой стороны, я не ожидал, что такой размах примет обмещанивание партийных кадров. Со всех сторон слышу: "Теперь и пожить", "Хватит, навоевались за революцию". Встретил бывшего моего кабульского коменданта, держиморду и хапугу, устраивается на какую-то хозяйственную должность. Буду, говорит, рвать горло жизни зубами, но пусть моя баба живет не хуже буржуек и спекулянток…

Сидевшие за столом сдержанно посмеялись.

- Ко всему этому трудно привыкнуть. И все же, полагаю, дело поправимо, - повторил Раскольников. - Да следовало и ожидать всплеска негативных явлений. Разве вы, Лев Давыдович, не предполагали, что с этими явлениями придется столкнуться?

- Что вы имеете в виду?

- Новая экономическая политика, вероятно, детище не одного Владимира Ильича? Помню вашу разработку 20-го года о замене продразверстки хлебным налогом, тогда отвергнутую Лениным. Все-таки он принял ее?

- Не совсем так. В 20-м году делались и другими товарищами попытки пересмотреть политику военного коммунизма. Вот Николай Николаевич, - с улыбкой посмотрел Троцкий на Крестинского, - мог бы рассказать историю предложения Юрия Ларина, которое он тогда зарубил на корню, будучи секретарем ЦК и наркомом финансов. Оригинальное было предложение.

Крестинский с серьезным видом заметил:

- Прожекты Ларина для того времени были вредны.

- Ларин предлагал установить натурналог в два раза ниже разверстки, а все остальное получать от крестьян путем свободного обмена, - объяснил Троцкий. - О его проекте мало кому известно. Потребовался гром кронштадтских пушек, чтобы мы вновь задумались о выгодах рынка. Великий компилятор Ильич собрал все проекты, и в результате мы имеем что имеем. Все бы ничего, если бы не заговор эпигонов. Эти люди безнадежны. Пользуются болезнью Ильича. Пытаются делать собственную политику. Делают ставку на кулака, вместо того чтобы поддерживать среднего крестьянина, вовлекать в кооперацию бедноту. Отброшена перспектива мировой революции. Все признаки ползучего термидора…

В прихожей прогудел телефонный аппарат, прислуга вызвала из комнаты Воронского, он вышел, оставив дверь в коридор открытой. Все стали прислушиваться к разговору Воронского. Должно быть, этого телефонного звонка ждали. Воронский говорил громко, по отдельным его словам нетрудно было заключить, что ему сообщали подробности с проходящей Всесоюзной партконференции.

Вернулся в комнату насупленный, взъерошенный Воронский. Небольшого роста, востроносый, он в эту минуту напоминал нахохлившуюся птицу.

- Последняя новость, - заговорил он. - Решено, по предложению Сталина, обнародовать седьмой пункт резолюции Десятого съезда о единстве партии, который гласит, что фракционеров следует исключать из партии…

- Не мытьем, так катаньем, - промолвил Троцкий. Повернувшись к Раскольникову: - Вот вам политика эпигонов. Задушить нас так, чтобы была видимость воли партии, ее большинства. - Воронскому: - Что еще?

- Принято решение о приеме в партию новых ста тысяч членов, исключительно рабочих от станка. Все.

- Сталин и его друзья надеются таким образом получить опору в борьбе с оппозицией в лице этих рабочих, - откомментировал последнюю новость Троцкий. - За нами - примерно пятьдесят тысяч партийцев, из непролетарских ячеек главным образом. Что ж, надо усилить работу в пролетарских коллективах. - Повернувшись к Раскольникову, без видимого перехода: - Чем намерены заниматься помимо литературных дел?

- Все-таки именно литературными делами, Лев Давыдович, - ответил Раскольников.

- В таком случае идите в "Красную новь". В заместители к товарищу Воронскому. Возьмите на себя идеологию.

- Наш журнал - один из немногих островков свободной беллетристики и публицистики, противостоящих бесцеремонному административному нажиму. И, смею утверждать, лучший из толстых литературных журналов, - легкой скороговоркой заговорил подошедший близко к Раскольникову Воронский. - Нам удалось собрать вокруг журнала лучшие литературные силы России. Критерий отбора произведений один - талантливость…

- И честность, - вставил Троцкий.

- И честность. Подлинность изображаемого. Наших авторов пролеткультовская критика называет "попутчиками революции". Но кто из так называемых "пролетарских" писателей с такой силой отразил реалии революции, как Пильняк, Бабель, Замятин, Толстой?..

- Я согласен с вами. Я тоже считаю "Красную новь" нашим лучшим литературным журналом, - сказал Раскольников. Повернувшись к Троцкому: - Я подумаю, Лев Давыдович.

- Держите связь с товарищем Воронским, - посоветовал Троцкий. - Я, к сожалению, вынужден на днях оставить Москву. Врачи отправля ют меня на лечение на юг.

Этот разговор с Троцким имел странное продолжение спустя несколько недель, уже после отъезда Троцкого из Москвы, и после того, как утихли страсти, вызванные неожиданной, хотя и ожидавшейся, смертью разбитого параличом Ленина, - имел продолжение, но не с Троцким, а со Сталиным и Каменевым.

Служитель наркоминдельского особняка в Штатном переулке, где жил Раскольников, числившийся еще в штате НКИД, сообщил ему, когда он вернулся однажды вечером домой, в морозном феврале:

- Вам звонил товарищ Сталин. Он просил вас, как придете, тут же приехать к нему в Кремль. Он будет ждать вас хоть до полуночи.

Раскольников позвонил на автобазу Наркоминдела, потребовал дежурную машину. Когда она пришла, велел ехать в Кремль.

Жил Сталин в маленьком двухэтажном выбеленном доме, прислоненном к крепостной стене у Троицких ворот, квартира его была на втором этаже. Комнаты небольшие, простая мебель. В столовой, жарко натопленной, на круглом деревянном столе без скатерти стояли бутылки с водкой и вином, посреди стола красовалось большое серебряное блюдо с горкой южных фруктов черный виноград, груши, апельсины, хурма.

Сталин был не один, с ним за столом сидел Буденный, с глазами осоловелыми, он молча кивнул Раскольникову.

Усадив Раскольникова за стол, Сталин налил ему полный стакан водки.

- Спасибо, Иосиф Виссарионович, я водки не пью, - сказал Раскольников. - А вино - пью.

- Я тоже не пью водки, - ответил Сталин и налил в другой стакан красного вина, подвинул ближе блюдо с фруктами. - Угощайтесь, не стесняйтесь.

- Спасибо.

Раскольников отпил из стакана, взял виноградину. И Сталин, пригубив из своего стакана, взял виноградину. За компанию с ними выпил и Буденный, налив себе водки, поморщился, но закусывать не стал.

- Я слышал, вы тяготились работой в Афганистане? Тяжелые были условия жизни?

- Нет, условия жизни были вполне сносные. Но мне казалось, что я выполнил задачу, которую на меня возложил Наркоминдел. Нужно было провести в жизнь заключенный с правительством Амануллы-хана политический договор. В этом направлении многое удалось сделать. Афганистан самоопределился, сделав ставку на нашу карту, а не на англичан.