День Полыни - Наталия Ипатова

И беспредельное одиночество как единственно возможная альтернатива. Марджори Пек боролась с ветром и размышляла: кем надо быть, чтобы в ее состоянии предпочесть тому – это? Что именно в ней заставляет ее выбрать одиночество, и что в одиночестве такого есть… И в одиночестве ли соль? Чего она ищет? Ответа, помощи, гарантий, что все будет хорошо? Себя?

Ее словно ватой обложили: существовал лишь ветер и снег, а земля, кажется, не сдвигалась под ногами с места, проскальзывала, и она, Мардж, вовсе не двигалась вперед. И никаких ориентиров на местности, глядя на которые она могла бы соизмерять свой путь.

И даже усталости не было. Марджори не могла сказать, прошло ли уже несколько часов, или она только что пустилась в дорогу. Как будто и время больше не играло по правилам.

Правила или отсутствие правил, или отсутствие правил как своего рода новое правило? Снег налипал на ресницы и таял на них: Мардж знала, что ничего не увидит за белыми текущими стенами, но все равно поминутно вытирала глаза, поминутно жалея, что рук у нее не три. Одной она придерживала под подбородком тартан, а другая занята была узлом с термосом и бутербродами.

Сперва она подумала, что ей померещилось. Параллельным ей курсом двигалась другая женщина, которую рассудок Марджори в первый момент принял за саму Марджори – в отражении или в мираже. Ведь именно так она выглядела со стороны, отделенная пеленой падающего снега. Высокая худощавая женщина в черном, судя по пластике – молодая, в тартане, накинутом на голову и плечи. Даже юбка на ней была той же длины: на две ладони выше щиколотки, и такие же удобные туфли. Незнакомка точно так же с усилием продвигалась навстречу ветру и точно так же заслонялась ладонью от летящей в лицо снежной крупы. Ах да, и узла при ней нет.

– Эй! – окликнула ее Мардж. – Доброго вам дня!

Это прозвучало достаточно глупо, но ведь если нет правил, то нет и оценок.

– Куда вы держите путь? Не по дороге ли нам?

Незнакомка не ответила, или сделала это тихо, но явно сменила галс и двинулась курсом на сближение.

– Когда-то меня звали Фара, – сказала она.

Нет, она вовсе не походила на Марджори Пек. Лицо ее было как будто вдавленным внутрь – без мысли о каком-нибудь несчастном случае или травме, а черты… черты и впрямь напоминали бы Марджори Пек, как если бы лицо Фары было внутренностью маски, которую отлили с Марджори Пек.

– Вы видите мою беду, – ответила она, хоть Мардж ни о чем и не спросила. – Мой свет погас.

Словно в подтверждение ее слов в глубине лица встрепенулся огонек, лизнул его поверхность, вырвался наружу скудной вспышкой и сник, оставив воспоминание, как сгинувшая с молодостью красота.

– Строго говоря, я уже не могу зваться Фарой. Разве только Рефлектором.

– Это, – Мардж немного подумала, – было важно, не так ли?

– Разумеется. Светить собственным светом или отражать чужой – большая разница.

– И вы идете искать причину?

– Нет, – Фара коротко рассмеялась. – Я ищу того, кто найдет причину. Во мне осталось слишком немного собственного света.

– Людям свойственно стареть, – глубокомысленно заметила Мардж. – Почему вы уверены, что это не естественный процесс?

Фара отвернулась. Наверное, она испытывала неловкость от того, что кто-то, кто бы он ни был, видит ее лишенное света лицо.

– Я прежде никогда не умирала, – сказала она. – Говорят, это всегда случается однажды. Но разве это естественный процесс, если однажды это происходит одновременно со всеми?

– Всеми? – Мардж обернулась.

Ветер перестал, однако снег стал плотнее и тяжелее. Руки у нее покраснели и замерзли: Фара сняла с пояса шерстяные перчатки и протянула ей. Мардж смутилась.

– Что я могу дать взамен?

– Ничего. Дойдите.

– Постойте! А куда идти-то?

Фара отвернулась, надвинув свой тартан на лоб, и Марджори внезапно обнаружила, что стало совсем темно.

– Фара, постойте? Кто такие эти все и где они?

– Смотри вокруг, дорогая. Смотри вокруг!

Если в этом совете было столько же здравого смысла, сколько в перчатках, пришедшихся, что и говорить, вовремя, то последовать ему стоило.

Если тебе так надо, почему сама не идешь?

Хорошенький вопрос. Не говори о достоинстве с тем, кто не хочет умирать: нет в том достоинства, чтобы им указывать.

Что ты знаешь об этих? Да ничего! Мы в Городе используем магию как подспорье в ежедневных делах, а что мы знаем о тех, кто благодаря магии жив? Чей порождающей сутью является магия? Для кого нет магии – и жизни нет? Так бывает?

Я-то испытываю от ее исчезновения только мелкое бытовое неудобство! И… и что еще?

Марджори Пек никогда не отличалась широтой души. Точнее, души ей хватало на тех, кто близко, и тех, кто имел основания претендовать, собственно, на ее душу. Прочие шли по разряду врагов либо конкурентов. Сограждан в целом ей было не за что любить, напрягаться ради них она б не стала. У нее сложилось четкое представление о тех, ради кого стоит порваться, а прочие лесом шли.

Стало как будто светлее, и ветер утих. Светился выпавший снег, и еще какие-то огненные червячки, которые при ближайшем рассмотрении оказались скелетиками. Они плыли с неба вниз, смешиваясь с редкими последними снежинками, и были похожи на фигурки, скрученные из проволоки и раскаленные добела. Вокруг слабым ореолом жара трепетала почти невидимая призрачная плоть.

Здесь нет правил, здесь другие правила. Наши правила остались там, за каменной стеной, в пределах которой стеснился Город, самодостаточный и забывший все, кроме себя. Почему-то Мардж подумалось, что если бы с гоблинами накаливания все было в порядке, она бы не увидела их скелетики сквозь трепет воздуха: а только шарики золотого света. И они бы, наверное, не падали тогда, а поднимались и плыли по воле верховых ветров.

А беда-то общая!

В свете светлячков Марджори добралась до скалистого выступа, выпершегося прямо посреди пустоши, нашла в нем уютную складку и свернулась там. С облегчением сняла туфли с ноющих ног и заботливо завернула ступни в уголок тартана. Гоблины накаливания опускались вокруг, прямо на камень и в снег, от них шло ровное тепло.

Соприкасаясь с землей или снегом, они гасли, а камень от них делался теплым. Не своя постель в своем доме, но ничего, бывало и хуже во времена боевой юности – на чердаках и в подвалах.

Смыкая глаза, Марджори и думать не думала, что может не проснуться.

Небо похоже на стеганое одеяло. За ночь сдуло снег, камни остыли, тело затекло: особенно ноги, согнутые в коленях. Обычные камни, из тех, что каждый год выпирает на крестьянских полях, неровные по краям и плоские – откуда только берутся. Знай убирай их и в стенку складывай. Кто ж ей про поля рассказал? Во сне видела?