Протест прокурора - Аркадий Иосифович Ваксберг

— Поточнее, пожалуйста.

— Дайте подумать. — Павел потер чисто выбритую щеку. — Еще до ноябрьских праздников. Числа третьего.

— А второго декабря не были?

— В четверг, что ли? — высчитал Велемиров. — Нет. Загорал, здесь.

— Как это? — не понял Кашелев.

— Менял карданный вал. Морока на весь день.

«Похоже, не врет, — подумал следователь. — Впрочем…»

— Из дома никаких известий не получали? — продолжал Кашелев.

— От моих? Нет. А что? — снова удивился Павел.

«Неужели еще ничего не знает?» — в свою очередь поразился следователь.

— Писем, телеграмм не было?

— От Жорки письмо. Недели три назад… и все.

— Что пишет?

— Лучше бы вообще не писал! — сердито сказал Павел. Он вынул из пачки «Беломора» папиросу, размял, закурил. — Совсем очумел! Носится с женой как с писаной торбой. Ни меня, ни мать с отцом ни в грош не ставят.

— Почему?

— Потому! — огрызнулся Велемиров и пристально посмотрел на Кашелева. — Товарищ следователь, может, хватит темнить? Что там стряслось?

— Давайте договоримся: сначала вопросы буду задавать я, — строго сказал Кашелев. — Расскажите, пожалуйста, об их взаимоотношениях.

— Так вы из-за этого и прикатили?

— Да, — кивнул Кашелев.

— Как ваши родители относятся к Георгию и его жене?

— Мать готова ради Жорки на все! Понимаете, на все! А он? — Павел в сердцах махнул рукой. — Никогда не считался с ней. Женился и то втихаря.

— Как это? — не понял следователь.

— Подали заявление в загс, никому ничего не сказав. Даже мне. Потом уже, через месяц, объявили. Жорке надо было не жениться, а лечиться… Сколько мать слез пролила из-за него!

— Она была против Маргариты?

— Если бы брат делал все по-человечески, возможно, мать относилась бы к ней по-другому. Мало она Маргарите сделала! И деньгами помогала, и кормила.

— А как относилась к вашей матери Маргарита?

— Еще та штучка, скажу я вам! Вертит Жоркой, как хочет! А нашу мать поносит почем зря. Да еще тетке жалуется.

— Это которая в Пензе?

— Ну да. Тетя Женя. И соседке на мать такое плетет — уши вянут. Черт с ней, пусть живет с нашим телком как пожелает, но зачем вбивать клин между родственниками? Мы ведь, поди, Георгию самые близкие.

— Жена, может быть, ближе, — заметил Кашелев.

— Так считается. Если бы она думала о его здоровье, а то больше о шмотках печется! А он совсем доходягой стал. А попробуй скажи ей. Видите ли, у нее нервы. У нее есть, а у матери нету! Полюбуйтесь, что Жорка мне пишет. Мне, единственному брату!

Павел встал, открыл тумбочку и начал ожесточенно рыться в ней. Потом положил перед следователем измятый листок бумаги.

Кашелев расправил его и углубился в чтение.

«Павел! — писал Георгий. — Поддерживать родственную связь из-за того только, что она родственная, я не собираюсь. Ты это знаешь по моему отношению к родителям, которые всячески старались показать мне и Маре, что она никакого родственного отношения к нам не имеет, и поэтому ее можно не замечать, оскорблять и отодвигать на задний план.

Но все вы ошибаетесь, так как она мне дороже всего и всех. И если бы хоть один из вас от души был бы с ней ласков, да нет, хотя бы немного внимателен, то для меня не было бы ничего лучше и приятней. Тот человек всегда был бы желанным гостем у меня в доме. А так как и ты не хочешь этого делать, то это нас только отдаляет и, по-видимому, совсем отдалит. Ты говорил, что я не хочу знать своих родителей — это ты определил верно! Но, не подумав, из чего это все вытекло, сам поступаешь так же, как — и они.

Причин моего враждебного отношения много, и все они сводятся к одному: пытаетесь разлучить меня с Марой. Что я и за тобой наблюдал и наблюдаю. А ведь она всегда-хорошо относилась к тебе. Будучи моей женой, она привыкла терпеть от вас всякое. Я считаю, вы все заодно, и Мара для вас ничто. А для меня она наоборот — все.

Особенно философствовать не хочу. Скажу только одно: кто хочет обидеть или обижает Мару, которую я люблю больше жизни своей, будет пенять на себя.

Говорю тебе откровенно и в последний раз: всякий, кто не признает моей жены, — враг для меня, каким стала для меня Вал. Серг. Жора».

— Кто такая Вал. Серг.? — спросил Кашелев.

— Кто?! Мать! Она, видишь ли, для него уже Валентина Сергеевна! Даже имя и отчество не хочет писать полностью! — возмущенно произнес Павел.

— В связи с чем брат написал вам это письмо?

— Да был у нас с ним разговор. — Велемиров достал новую папиросу, закурил. — Поговорили по душам насчет того, как его Мара нас всех знать не хочет…

— Ну, а Валентина Сергеевна? Что говорила снохе?

— Не представляю, как она вообще терпит Мару.

— Валентина Сергеевна была против их брака?

— Да.

— И до сих пор?

— А что можно поделать? — вопросом на вопрос ответил Павел. — Читали, сами! — ткнул он пальцем в письмо.

— И все-таки, — настаивал следователь, — ваша мать высказывалась враждебно по отношению к Маргарите?

— Бывает, мать не сдержится и…

— Понятно. А отец?

— Бате ни до чего нет дела. Ни во что не вмешивается.

— Со снохой ругается?

— Я же говорю: он будто посторонний в доме.

— Ладно. — Кашелев свернул письмо вчетверо. — С вашего разрешения, Павел Николаевич, я возьму это письмо.

— Если нужно, берите. — В глазах его вспыхнуло подозрение. — Может, откроете, наконец, что все это значит?

— Открою, — вздохнул следователь. — Второго декабря Маргарита повесилась.

— Нет! — вырвалось у Павла.

— Да, — сурово произнес Кашелев.

Павел некоторое время молча смотрел на следователя, его расширенные глаза не мигали. Затем он машинально сунул в рот, папиросу. Но не тем концом.

— Тьфу ты черт! — выругался он, отплевываясь, смял окурок