Кредиторы гильотины - Алексис Бувье

– Понятно. Как скажете. Я приду к вам, мсье.

– Хорошо.

– В это же время?

– Да.

После этого красавец Густав ушел с самым веселым видом.

Оставшись один, Панафье написал записку Ладешу и Пьеру Деталю, в которой назначил им свидание в 11 часов. Затем, отослав записку, сел в фиакр и отправился к братьям Лебрен. Братьев не было дома, а час обеда приближался, и он приказал кучеру ехать в предместье Сен-Дени.

В это же самое время Нисетта выходила из фиакра в предместье Сен-Дени, недалеко от улицы Энгиен, перед маленьким домом, который мы уже описали читателю. Пройдя главные ворота, она поднялась на третий этаж, и, войдя в переднюю, спросила у толстой служанки:

– Меня кто-нибудь спрашивал?

Служанка поглядела на нее с глупым видом, не зная, что отвечать, потом позвала свою госпожу.

Баландье тут же явилась со своей неизменной улыбкой.

– А, это вы! Как вы редко стали у меня бывать… Кого вы спрашиваете?

– Молодого человека, который, помните, приходил в тот день, когда мы обедали в отдельной комнате с аббатом.

– Тот, что устроил сцену, – господин Панафье?

– Да, именно он.

– Я его отлично знаю. Нет, не приходил еще.

Баландье и Нисетта разговаривали в коридоре, служившем передней, в который выходила дверь кухни, освещенная коптившей керосиновой лампой. Вдруг раздался голос, казалось, выходивший из кухни.

– Вы говорите про господина Поля Панафье?

– Да, мы говорили о господине Поле Панафье, – повторила Баландье.

– Тогда вы можете быть спокойны. Он придет сегодня вечером.

– Он приказал это передать? – поспешно спросила Нисетта.

Густав не желал давать объяснений и сказал:

– Я встретил его. Он велел оставить место за столом.

Нисетта была немного удивлена, что Панафье приказал оставить место за общим столом, так как надеялась пообедать с ним наедине, в отдельной комнате. Тем не менее, она поняла, что надо быть сдержанной, и, подумав о том, что ей предстоит провести с ним целый вечер, может быть, и более, она даже была довольна, потому что, обедая в обществе, он не решится ее упрекать.

– Благодарю, – проговорила она, – я займу два места в конце стола.

– Да, моя милая, – согласилась Баландье. – Выбирайте.

Нисетта вошла в большой зал тогда, когда садились за стол. Все обычные посетители были тут, но ни одного мужчины. Приход Нисетты никого не удивил, так как она была известна в доме.

Четверть часа спустя вошел Панафье. Он подошел к Нисетте, которая встала, когда он вошел, и боязливо протянула ему руку, указав на место рядом с собой.

Панафье пришел улыбающийся и веселый, казалось, совершенно забыв сцену на кладбище.

– Ты ждала меня? – сказал он, с самым непринужденным видом садясь рядом с Нисеттой.

Последняя была немного удивлена.

– Да, Поль, я здесь уже четверть часа.

– Я писал тебе, что буду в восемь часов. Сейчас ровно восемь.

Его любезность очень обрадовала Нисетту.

– Дело в том, что мое сердце идет быстрее часов.

Панафье ничего не отвечал, занятый своим супом.

– Жаль, что мы обедаем в общей комнате, – продолжала Нисетта. – Мне нужно многое сказать.

– Да, милая Нисетта, я тоже хотел бы поговорить с тобой, если бы ты была откровенна.

– Разве я не откровенна?

– Ты – нет.

– Что же ты хочешь узнать? Откуда я могу знать, что она делает?

Глаза Панафье засверкали, он вздрогнул, но сдержался и сказал:

– Кто тебе говорит о ней? Я ею больше не интересуюсь. С этим покончено. Она счастлива, богата, пусть живет, как хочет. Я теперь свободен и хочу таким и остаться. Я пришел сюда не потому, что ты ее подруга. Ты понимаешь это. Я пришел сюда потому, что в твоем письме была фраза: «Моя единственная вина в том, что я тебя слишком любила». Только это и заставило меня прийти сюда.

Нисетта повернулась к Панафье, пристально глядя ему в глаза.

– Это правда? – спросила она.

– Конечно, правда, но ты все же что-то от меня скрываешь.

– Помнишь, как однажды, а лучше сказать – однажды ночью, ты уже спрашивал меня. Я тебе ответила откровенно.

– Но мне все кажется, что ты говоришь не все.

– Почему же?

– Потому, что ты могла бы занять более высокую ступень в обществе, но какая-то тайна заставляет тебя оставаться внизу.

Нисетта пристально взглянула на него, явно смущенная, стараясь понять, что он хочет сказать.

– Я хочу сказать, что для меня непонятно, как такая женщина, как ты, может оставаться в таком положении.

– В каком положении?

– Я знал тебя при Левассере. Ты была…

– Говори, пожалуйста, прямо – я была привратницей.

– Я не нахожу, что это было интересным.

– Ты не всегда думал так, так как заметил меня именно там.

– Это правда, – со смехом согласился Панафье. – Тем не менее, это не мешало тебе иметь странный вкус.

– Но ведь я же говорила тебе, что это было сделано мною из благодарности к человеку, который помог мне в трудную минуту.

– Когда случилось несчастье с Левассером, я увидел тебя в странных обстоятельствах.

– В каких это?

– А кем ты была для Луизы?

– Но ведь я уже объясняла тебе. Мне неудобно говорить здесь за столом, где все могут слышать.

– Да никто не обращает на нас внимания.

– Я любила тебя и не скрываю этого. Я даже думала, что, избавившись от Левассера, я получу твою привязанность. Но увидела, что вместо этого мне ты даешь одни обещания, а Луизе делаешь прелестные подарки. Ревность охватила меня, и я сказала себе, мол, если докажу ему, что она обманывает, он не простит ей этого. Тогда я решила открыть тебе глаза, рассчитывая, что ты прогонишь ее, и я смогу надеяться на твою любовь.

– Но ты не довольствовалась тем, что открыла мне глаза. Ты сама приготовила то, что хотела мне показать.

– Как это?

– Послушай, Нисетта, говори правду.

– Я только правду и говорю тебе. Ведь я сообщила тебе мою цель.

– Этой целью было добиться моей любви?

– Да, это настоящая причина всех моих – хороших и плохих – поступков.

– В таком случае ты очень лицемерна: дружишь с Луизой, а сама думаешь лишь о том, как погубить ее.

– Ты убежден в том, что это я ее погубила?

Панафье нахмурил брови, но постарался скрыть свою реакцию и весело продолжал:

– Ну, хорошо, ты лучшая из подруг. Не думаешь ли ты, что в наших дальнейших отношениях меня будут стеснять воспоминания о прошлом?

– О каком прошлом? – сказала Нисетта, краснея и кусая губы.

Панафье с самым равнодушным видом начал считать по пальцам:

– Во-первых, твой муж, затем аббат, затем Левассер…

– Господи, Боже мой! Какая у тебя хорошая память. Если бы я начала считать в свою очередь, то, может быть, насчитала бы и больше.

– Да и я мог бы насчитать больше.