Сосед будет сверху - Ксюша Левина

и сама уже пару тренировок Фели пропустила — Робертовна будет рвать и метать.

Забрав с собой выклянченные-таки цветочки, я оставляю Дантеса сидящим за ноутбуком, недолго любуюсь им и бегу к себе переодеваться. После быстрого душа опускаю букет в вазу посреди гостиной, залипаю снова, а затем спускаюсь во двор. Хотя цветы я, наверное, обрекаю на быструю и голодную смерть — уже ведь обосновалась у соседа.

Офелия, как и я, грустит немного — ей без носорога тоже жизнь не мила, и мы вяло шатаемся между столбами и площадками. Потопчемся тут, побродим там. Останавливаемся мы у лавочки, на которой, как стайка озверевших воробушков, сидят местные бабули. Они умиляются Феле и ее мордашке, начесывают той бока.

Знаете, сначала я понять не могла, откуда в элитной новостройке типичные бабушки с семечками и в платочках, а потом оказалось, что обеспеченные детки вывезли их из деревень и поселили тут в комфортабельных однушках, чтобы внуков сдавать на хранение. А что, удобно!

Бабули двор обжили и уже во всю перемывают косточки богачам. Так что я торможу и невольно прислушиваюсь, хихикая про себя.

— А ты, значит, Робертовны внучка? — спрашивает одна, а щурятся они хором.

— И с Карлсоном нашим у тебя дела? — особо наглая бабка хитро улыбается, и я прыскаю.

— Карлсон?

— Мальчишка наш! Карлсон с крыши. Ой, мы его любим...

Я понимающе киваю. Кажется, Дантес был прав, люди его любят. Это я не сразу разглядела. Ну хотя ладно, пресс я оценила с первого взгляда.

— Вы про Дантеса? — настороженно улыбаясь, интересуюсь у них, но меня игнорируют.

— Ути, какие ушки! — Офелия уже растянулась на коленях у подружек.

— А вот и Карлсон, — заводит песню другая. — Ой, ну детки у него загляденье. Особенно девочка, скажи же?

А, нет, видимо, не про Дантеса. Наверное, у меня совсем мозги поехали на нем.

Забрав Офелию, я ставлю ее на землю, пристегиваю поводок обратно и отключаюсь от сплетен. Это мне не интересно.

— Волосы какие красивые, да? И глаза! Прямо копия папаши, — трындят без остановки.

— Здрасьте, — одновременно, как болванчики, кивают бабули кому-то проходящему.

— Здравствуйте, — отвечает женщина.

Я не вижу ее лица, поднимаюсь с колен, когда та уже спиной ко мне вышагивает в сторону подъезда.

— Здра-асьте! — тянут дети.

Мальчик и девочка с пугающе синими глазами. У них очень темные и заметные издалека ресницы, а радужка кажется обжигающе ледяной.

И такой знакомой, что я хмурюсь.

Дети хихикают и тычут пальцами в Офелию, но не подходят.

— Ливочка, Лёва, шустрее давайте! — зовет их мать, остановившись у ступеней.

Она оборачивается, и я реагирую мгновенно, снова склонившись к Офелии. Потому что это, черт возьми, Маша, блондинка Дантеса.

Недолго думая, я срываюсь с места и почти бегу к баскетбольной площадке. Оттуда все еще видно дом, но уже плохо видно меня. Я достаю вкусняшки и начинаю безмолвно отвлекать Офелию, которая прекрасно понимает жесты — сидеть, лежать, умри, танцуй, а сама, как завороженная, пялюсь на макушки детей.

И наблюдаю прямо-таки явление Христа народу. То есть Дантеса бабулькам.

Твою мать!

Я непроизвольно приседаю, хотя меня уже и так можно спутать с мусоросборником. А Дантес в это время выходит вальяжной походкой из дома и под умиленным взором дворовых сплетниц тянется к «Ливочке» и «Лёвушке» (что вообще за имена такие?), которые кидаются его обнимать.

Предатель клюет блондинку в щеку, та ерошит его волосы — совсем как я вчера! Ну прямо милейшее семейство, чтоб их!

Поработать он хотел.

Поработать!

Поработать?

Да конечно!

Единственную он свою ждал, а не работал.

Теперь вчерашний разговор начинает играть совершенно иными красками — дети, заботы, ожидание и поиски. Да, вот он его журавль, а я курица. Даже не воробей, потому что так просто уже не улечу.

Мне больно настолько, что я опускаюсь коленями на асфальт. Глаза режет, будто шампунем залиты, а по щекам сами собой бегут слезы. Да столько, что уже льются по шее и затекают за шиворот.

Черт, черт, черт!

Лишь бы соседки не увидели меня в таком состоянии, а то вопросов будет!

Распустив хвост, я прикрываюсь волосами и иду к подъезду, в котором уже скрылась счастливая семейка. Сквозь стеклянные двери наблюдаю, как они входят в лифт, и сворачиваю к другому, который ходит только до двадцать пятого этажа. Поднявшись, бегу с Фелей на руках через три ступеньки и прямо на ходу с яростью дикого тигра блокирую контакт Дантеса, который занесла в память только вчера. Почему-то это кажется мне очень важным.

Я просто физически не выдержу лжи. Как и его имени с дурацким сердечком, если то высветится на экране моего телефона.

На финишной прямой я уже задыхаюсь так, что планирую упасть в обморок. Трясущимися руками открываю дверь и, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, залетаю в квартиру. Запираюсь на все замки и стекаю на пол, а уже через секунду реву что есть сил, уткнувшись в Офелию, как в носовой платок. Но недолго.

Черт! Я в ужасе вздрагиваю, заметив тень.

Я не одна.

Прямо напротив в костюме пудрового цвета и с идеально затянутым хвостом стоит Эмма. Стоит и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Саша? Что случилось?

Все! — хочу я закричать в ответ, но вместо этого икаю и срываюсь с места в карьер. Точнее, прямо в ее объятия — висну у Робертовны на шее, заливая дорогущую ткань горькими слезами.

Я уничтожена. Напрочь. Наповал. И все-таки историю не переписать. Пушкина убита подлой пулей Дантеса.

— Сашенька. — Эмма гладит меня по голове вот уже третий час, как мне кажется. Уложила в кровать, принесла чай с травами (а лучше б с коньяком), а теперь сидит на краю в уже помятом костюме и перебирает мои волосы. — Я понимаю, все понимаю.

Она не мучает меня вопросами и на том спасибо. Просто держит за руку, хотя явно заметила, что мы с Офелией не ночевали дома — это видно невооруженным глазом. И только сейчас, когда я почти успокоилась, тихонько шепчет мне:

— Карлсон?

— Вы все его так зовете? — гундосо усмехаюсь я.

Мой нос распух, уголки глаз щиплет, щеки и вовсе стерты от слез. А Эмма кивает мне.

— Он