Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

повел ее в отдельную комнату и в коридоре стал целовать ей грудь… Она в испуге с криком выскочила из помещения и бросилась вниз по лестнице. Часовой, слыша крики и видя убегающую женщину, выстрелил в нее. Ружье дало осечку… Женщина упала в обморок…[40]

И этот сатир продолжает быть следователем. Чем он вынудил беднягу Храневич к ее заявлению? Наверное, опять запугиванием расстрелами…

16 (29) июня

Вчера вечером, около часу ночи по официальному времени (на 3 ч. 20 минут упреждающего меридиан), стоя еще на балконе, мы услышали ряд выстрелов. Раздались они, как нам казалось, в городском саду или недалеко за ним. Но звуки обманчивы: другие слышали их в стороне чрезвычайки, т. е. почти в прямо противуположной стороне. Человек военный В. С. С. говорил, что это были два недружных залпа и за каждым следовал отдельный выстрел, как будто приканчивающий расстрелянного.

Сегодня мы узнали, что это расстреливали бандитов. Четырех чрезвычайка и трех военное ведомство. Среди этих последних была женщина и молодой красногвардеец, уличенный тоже в бандитизме. Они присланы из какой-то волости, где наводили панику на мирных жителей.

Опасениями расстрелов и красного террора насыщен воздух. В наших «Известиях» от 22 июня (№ 100) появилась (как уже отмечено) статья Пятакова: «да здравствует красный террор». Я решил напечатать возражение. Других газет нет, кроме большевистских. Как-то редактор «Известий» Энтин приходил ко мне и просил писать у них. Они имеют в виду разоблачать «непорядки и отрицательные стороны»… Я выразил сомнение, возможно ли мое сотрудничество у них; но теперь среди сгущающейся атмосферы, среди борьбы разных течений я подумал, что есть основание сказать несколько печатных слов, которые бы рассеяли до известной степени этот туман кровавых призывов с одной стороны, страха — с другой. Поэтому я написал письмо в редакцию и снес его в дом бывший дворянства, ныне «коммунистический дворец». В редакции никого из состава ее не было. Я статью отдал кому-то из конторы.

Вернувшись домой, застал у себя молодого сотрудника «Известий». Он ведет местный отдел, и 24 июня напечатал статью «Идейные паразиты», подписанную С-н. Редакция поместила ее, выразив в примечании несогласие с мнением своего сотрудника. Статья помещается «в дискуссионном порядке». Этот молодой человек теперь приехал ко мне и сообщил, что тотчас после моего ухода статью отнесли к коммунистам, там обсуждали ее Ґ часа и решили ее напечатать «тоже в дискуссионном порядке».

— Конечно всю, без сокращений, — сказала присутствовавшая при этом Наташа.

Я сказал, что об этом не может быть и вопроса: без согласия автора, да еще в таких ответственных статьях, сокращений делать нельзя. Я, конечно, думал, что со мной они во всяком случае поцеремонятся, тем более что молодой человек говорил о том, что сегодня же вечером редактор собирается побывать у меня.

Прошло 2 дня. Статьи не было. Я был уверен, что статья не появится. Но вот сегодня появляется в фельетоне статья Жарновецкого, озаглавленная «Красный террор», в которой автор, третируя меня en canaille (конечно, контрреволюционную), сообщает, что контрреволюционеры присылают им свои статьи, требуя их напечатания, тогда как советская власть считает это излишним и т. д. Затем из моей статьи приводятся краткие произвольные выдержки, и великолепный Жарновецкий победоносно сообщает мне, что по прочтении моей статьи он еще с большим убеждением и горячностью восклицает: «Да здравствует кр‹асный› террор!»

Очевидно, большевики, даже литературные, отбросили всякое представление о литературной порядочности, и такой полемический прием не конфузит этих людей. Я написал краткое письмо в редакцию, где рассказываю эту историю и снимаю с себя ответственность перед читателями за то употребление, которое Жарновецкий сделал из моей статьи. Я писал ее не для Жарновецкого, а для читателей. Но редакция скрыла ее от читателей, предоставив ее Жарновецкому для его полемических целей. Пишу кроме того, что не верю теперь в возможность помещения и этого письма, но пишу его, «чтобы дойти в этом инциденте до конца».

Эвакуация, по-видимому, решена и идет быстро. Совет защиты детей обратился к нам, представителям Лиги, с предложением взять на себя продолжение его дела. Обещают передать деньги и запасы более чем на неделю. В настоящее время уже 6600 детей размещены по разным колониям в уездах. Ответственность большая, но мы не можем отказаться стать посредниками между колониями и новой властью. Моя Соня уходит сегодня на всю ночь в совет. Повестками ответственным служащим во всех отделах — они приглашаются в отделы, где должны пробыть до конца. Я два раза сегодня был в штабе и раз у Егорова. Это командующий войсками левобер‹ежной› Украины. Разговор с ним произвел на меня хорошее впечатление. Он — не сторонник кр‹асного› террора и уже немало сделал для приостановки бессудных казней. По поводу данного момента он не вполне уверен, что ему удастся вполне устранить кр‹асный› террор. Побег Федяя и Пигуренко очень повредил его стараниям. Кроме того, в самом штабе, на ответственном посту обнаружен агент Деникина… Он обещает тем не менее сделать все, что будет возможно.

К моему удивлению, родственники сидящих из разговоров с Дробнисом выносят угрожающее впечатление. «К родственникам бежавших будут применены репрессии». Мать и сестра Пигуренко — арестованы. Марья Захар‹овна› Олеховская принесла им обед и тоже взята в чрезвычайку. Я был по этому поводу в Ч. К., но… кто знает, чем это кончится.

Когда я вышел от Егорова, на дворе был ливень. Тучи, сначала клубившиеся и быстро проносившиеся по небу, теперь слились в сплошную массу, пронизанную зловещими опаловыми оттенками. Дождь шумел по жестяным крышам с протяжным гулом. Порой ветер разбивал брызги ливня и нес дождевую пыль, как клубы дыма. Я пережидал на веранде с отцом Егорова, очень милым стариком, глуховатым паралитиком, и несколькими посетительницами. В числе их были и жены арестованных. Как должна была действовать на них вся эта картина: будут или не будут этой ночью расстрелы?.. Егоров думает, что все-таки не будут…

Еще несколько дней, — и, быть может, Полтава увидит новых властителей. Каковы-то они будут и за кого нам с Прасковьей Семеновной придется теперь ходатайствовать перед ними? Бедная Пашенька имеет страшно усталый вид, а вчера за нею приехали, чтобы звать ее в тюрьму: там страшная тревога, и она, кажется, будет ночевать там для успокоения?

Третьего дня собрание Полит‹ического› Кр‹асного› Креста было оцеплено и у всех произведен обыск, в том числе и у Пашеньки. А Немировский даже арестован. Член чрезвычайной комиссии, руководивший этой экспедицией, говорил мне вчера в штабе, что они убеждены, что под флагом Кр‹асного› Креста собрались противники советской