Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

Один молодой человек ухаживал за Храневич. Нашлось его письмецо. Его арестовали тоже (кажется, это относится к Федяю). На этой почве и принялась работать чрезвычайка и отдел, и так как дело шло о «явной контрреволюции», то пожелали опять казнить без суда. К этому же делу пристегнули еще Плевако и др.

Когда я узнал об этой возмутительной истории, то отправился в чрезвычайку и, взволнованный, стал говорить Долгополову (председателю) о том, что есть основание предполагать величайшую низость в деятельности тайных агентов ЧК. Я понимаю, что ни одно правительство не может обойтись без шпионажа. Но провокация осуждается всеми. Долгополов — человек малоинтеллигентный. Полное, круглое, бритое лицо довольно добродушно. Он говорит:

— Товарищ Короленко… Нет, простите. Я понимаю, что я вам не товарищ… Отец Короленко! Я не могу отрицать, что тут в деле Храневич действительно работали (!) наши агенты… Но скажите: кто же тянул за язык, например, этого Акимова, который признался, что убил красноармейца. А он признался и даже показывал место, где он это сделал…

— А вы произвели дознание, — был ли в этом месте найден труп и при каких обстоятельствах? Отец Акимова утверждает, что его сын не умеет даже обращаться с револьвером… Мальчик, да еще подпоенный, мог хвастать…

Но эти простые соображения не приходят и в голову Долгополову. Признался — и кончено! Самые простейшие понятия о следствии и правосудии отсутствуют у этих людей, поставленных игрою жестоких российских судеб к делу следствия и правосудия. Товарищ Роза, девушка из швеек, тоже производившая одно время следственные действия, на упрек Праск‹овьи› Сем‹еновны›, что она запугивает допрашиваемых расстрелом, отвечает в простоте сердечной: «А если они не признаются?..» Как-то на днях я стоял, ожидая кого-то, на площадке лестницы в чрезвычайке. Тут же встретились два молодых человека: оба еще очень юные, оба сухощавые, у одного лицо особенно сухое и неприятное.

— А знаешь, — сказал один из них другому. — Мне так и не удалось докачать своего… того, о котором я говорил.

— Ну-у?.. А мой, брат, уже докачался.

Сильно подозреваю, что речь шла о пытках при допросе. Это так просто: не сознаются — надо «докачать». Революция чрезвычаек сразу подвинула нас на столетия назад в отношении отправления правосудия. О том, что провокация — гнусность, приходится толковать порой безуспешно. В одном из уездов во время григорьевщины в село пришел отряд и назвался григорьевцами. Стали привлекать людей и допытываться. Запуганная масса, конечно, дала многих, которые боятся всякой вооруженной власти, и готова прикинуться ее приверженцами. Потом оказалось, что это большевики, и улов контрреволюционеров оказался богатейший.

Видя, что Долгополов в своей простоте неуязвим, я пошел в исполком и рассказал там о провокации. Алексеев тоже рабочий, но он возмутился. Дробнис тоже. Между тем одну семью арестованных по этому делу уже пытались расстрелять, но губтюкар, а потом Егоров помешали. Я написал подробное письмо Раковскому. Но вот ко мне прибегает Лидия Ив‹ановна› Пигуренко, а потом и другие родственницы и говорят, что 7 человек по этому делу зачем-то перевели из тюрьмы и арестантских рот в чрезвычайку. Является простое соображение: из тюрем для казни взять трудно. Надо перевести в ЧК, откуда взять легко. Я немедленно отправляюсь в ЧК. Но уже поздно: все разошлись. Иду в особый отдел. В конце концов мне удается выяснить, что в эту ночь во всяком случае расстрел еще не грозит, а вечером мне приносят телеграмму Раковского, из которой видно, что по делу Храневич сделан запрос Дробнису, которому рекомендует довериться. В воскресенье иду к Дробнису. Это довольно типичный еврей, с несколько суровым лицом и грустным взглядом. Он принимает меня всегда несколько сухо и официально, ограничивая разговоры необходимым. Теперь говорит, что о деле Храневич тоже писал Раковскому.

— А что значит перевод в чрезвычайку? — И я излагаю ему опасения родственников.

— Головой вам ручаюсь, что этого не будет. Их всех переведут в Киев, чтобы изъять это дело от местных влияний…

Я пишу письма родственникам, извещая об этом, но оказывается, что перевод в Киев не состоялся. Воспротивился Егоров, который стоит за расследование на месте. Он возмущен провокацией и требует дело к себе. Чрезвычайка не дает… Очевидно, около этой провокации заварилась некоторая борьба, и этим, вероятно, объясняется фраза одного чрезвычайника: «У нас теперь идет кавардак». Как бы то ни было, еще одна туча пока рассеяна. Я устал, но обрадован…

Вчера напечатана гнусная статья Пятакова23 в «Полт‹авских› Изв‹естиях›» (наверное, перепечатка) о красном терроре («Изв‹естия›», 22 июня, № 117.)[37].

Вечером стало известно, что вчера Харьков взят. Приехали люди, которые уезжали из Харькова при громе выстрелов. Поздно вечером говорили, что взят уже и Люботин (в 30 верстах по направлению к Полтаве). Лозовая тоже. Открывается опять новая страница нашей злополучной истории. Полтава переживает, быть может, еще один «переход власти». Каков-то он будет? Сейчас мне попался старый No харьковского «Нашего голоса» (от 15 марта наст‹оящего› года), где в статье «Бессудные расстрелы в Одессе» рассказывается о заседании думы, где разоблачались безобразия добровольцев — расстрелы и пытки.

Говорят, впрочем, что Деникин действует мягче и в его армии будто бы существует большая дисциплина. Евреи более спокойны, чем были при наступлении григорьевцев, зверски вырезавших при занятии Елисаветграда 3 тыс. человек.

11(24) июня

Известия о занятии Харькова оказались неверны, и сегодня напечатана в «Известиях» статья, в которой говорится, что Харькова и не отдадут. Неверное известие основано все-таки на знаменательном факте: отряд деникинских разведчиков ворвался в самый город и на Сумской улице действительно происходил бой. Разведку вытеснили, но сведущие люди покачивают головами: попытка слишком смела: наверное, главные силы близко. К лиге спасения детей из «Социального обеспечения» обратились с предложением принять на себя, в случае отступления большевиков, заботы о детях (колониях и интернатах). Лига почти прекратила самостоятельную деятельность: я, Софья и Вексель принимаем некоторое участие в совете защиты детей, который ведет дело в широком масштабе. Из столиц то и дело приходят большие детские эшелоны, которые размещаются по уездам. Во всем этом много недостатков: крестьяне не очень охотно принимают этих кацапско-советских детей, и небольшая партия уже вернулась из одного уезда. Дети были голодны, среди них оказались тифозные, и они говорили, что очень жалеют, что не остались в Москве. А теперь вдобавок предстоят новые перемены. Эти дети помещены в распределительный пункт, устроенный Лигой (гл‹авным›образом моей Соней). Больных отправили в больницу, здоровых накормили.

Нам не осталось ничего, — как выразить согласие. Они обеспечивают запасы на неделю и оставляют деньги в распоряжение Лиги.