Шестнадцать надгробий. Воспоминания самых жестоких террористок «Японской Красной Армии» - Фусако Сигэнобу

круг. „Я могу говорить только со всеми сегодня, так что давайте сделаем это грандиозно“, — сказал Барсим. Я, Ахмад и Низар сказали: „Нет возражений“, и мы вместе произнесли тост. Если я правильно помню, Ахмад принес японское сётю, или Низар саке? Я забыл, но были некоторые. Я извинился перед Ахмадом за то, что уехал, не встретившись с моим братом Такеши, и спросил, все ли в порядке. Все в порядке, я оставлю это на тебя. В конце концов, я не могу встречаться со своим братом без боя». «Но об одном я сожалею, это о моей мачехе. После того, как моя мать умерла от болезни, она воспитала нас, братьев, с большей любовью, чем мой собственный сын. После всей борьбы с такой замечательной матерью, если бы кто-то мог обвинить ее в плохом воспитании, это было бы душераздирающе и больно. Мне жалко маму. Я ничего не могу с этим поделать. Все кивали головами в знак нежной родительской привязанности Ахмада. В различных чатах стало ясно, что Ахмад решил подняться на палестинскую борьбу на основе своего доверия к Барсиму. На этом ужине я впервые встретил Низара Маруока. Он был тихим молодым человеком. Однако, по словам Низара позже, все, кто старше его, спешили поговорить друг с другом, поэтому у него не было возможности поговорить. Из Я хорошо знаю, что Низар тоже любит поговорить. Я громко смеялся над историями о семьях командиров и тренеров НФОП, о мальчиках-пастушках и босоногих детях Палестины.

Ахмад также красноречиво рассказывает о своих неудачах в колледже и историях своей храбрости. сколько в колледже Кажется, есть такие друзья, как „миньоны“. Когда я сказал ему, что некоторые старшеклассники Красной Армии признались в своих проблемах, слушая историю Низара как ученика подготовительной школы, это было воспринято так, как будто я критикую старшеклассников в целом. много времени.» Это была также обоснованная критика. Разговор с Низаром в первый раз превратился в такую драку, и в итоге Барсим сказал мне, что он доверит нам после них, так что, пожалуйста, ладите хорошо. С этого дня я буду продолжать работать с Низаром с глубокой связью. Во время разговора Барсим сказал: Наша борьба может быть не понята и не поддержана левыми японцами. «Нет, — сказал я, — кто знает». Ахмад настаивал: «Нам нельзя позволить объединиться с „Красной Красной Армией“, потому что мы — Мировая Красная Армия».

И это не должна быть смерть такого революционера, как «Ренджи». Революционеры обязались показать в нашей борьбе, как жить и умирать, опираясь на требования народа. «Я хочу спеть песню. Когда один человек начал петь, все пели вместе, а когда она закончилась, начал петь кто-то другой и так далее. „Я уже ничего не помню. Я сожалею только о том, что не смог попрощаться с этими красивыми глазами, босоногими детьми…“ „Народ Палестины, я знаю, что дети обязательно последуют за нами. Интересно, почему я не мог В Японии так не дерутся…“ — сказал Салах. Песня продолжается, разговор продолжается. Посреди банкета Барсим сказал: „Я думаю, вам не о ваших плечах говорить, а только одно слово“, — и сел. И он сказал: „Спасибо за все, что вы сделали. Мы определенно добьемся успеха в этой борьбе. И наша борьба станет большим ударом по новой надежде Палестины. Я очень хорошо это понимаю, поэтому я уверен в борьбе. Палестина, а также арабские страны и Израиль“. Это будет шум. Это такая борьба. Спасибо НФОП за выполнение такой важной задачи. Мы не будем стоять на голове, мы будем стоять на ногах.

Мариан, Низар и другие, Япония Я оставил ему революцию и палестинские дела. Барсим говорил, что при каждом слове его щеки краснели. „Я в порядке с этим“, — заключил он со смущенным выражением лица. Когда я остался позади, глубокое чувство наполнило мое сердце, пока я слушал. „Башим, Салах, Ахмад. Спасибо вам за то, что вы сражались на фронте. Уверен, у вас все получится. Пожалуйста, вернитесь!“ Все знают, что эта битва никогда не вернется. „Я обязательно вернусь, если у меня получится. Это не „залог цветов хризантемы“. Потому что ты обязательно вернешься. А пока, пожалуйста“, — Салах, который всегда всех смешит, ухмыльнулся в ответ. „Спасибо!“ — поблагодарили они друг друга. Мы никогда не потерпим неудачу. Сделай это праздником». «Праздник подходит к нашему отъезду», — сказали они друг другу. Барсим сказал: «Сегодня я могу пить столько, сколько хочу. Это отличается от времени новогодней вечеринки». Наконец, мы собрались вместе, образовали схватку и вполголоса спели «Интернационал» до второго куплета.

Просыпайтесь, вы, голодные люди,

теперь день близок!

Просыпайтесь, братья!

Настанет ли рассвет?!

День, когда цепь насилия будет разорвана?!

Флаг горит в крови!

Нас разделяет море!

Мы свяжем руки!

Давай сразимся!

Теперь давай встанем!

Давай сразимся!

Интернационал!

Сейчас давай поднимемся!

Давай сразимся!

Интернационал!

Ведь в Кобани вы слышали наш рев,

небо и земля ревут!

Мой флаг над трупами охраняет мой путь!

Прорвись сквозь стену тирании,

подними мою сильную руку высоко,

мое знамя победы!

Пора идти марш международный наш!

Теперь давайте бороться, теперь

давайте мотивироваться, теперь,

международное, наше!

За границей,

когда распевали этот «Интернационал»

с иностранными революционерами!

Если вы поставите «ах» перед «международным», звуки не совпадут. «Ах» похоже на желание (Иначе опускаем «а» и поем) Я думал, что эта песня подходит для Палестины. Затем, не говоря ни слова, они одну за другой положили свои руки на тыльную сторону протянутой правой руки Баашима и крепко поклялись друг другу: «Мы победим! Мы победим!» «Начнем еще одну революцию в аду! Мы победим!» Вот так я провел свою последнюю ночь. После того, как мы расстались, поздно вечером Барсим зашел ко мне на квартиру, закончив все соглашение. Он хотел, чтобы я держал его при себе, пока мы не встретимся снова, и в моей учебной тетради у меня был потрепанный сборник стихов Рембо в мягкой обложке, немецкий словарь и подборка китайской поэзии. Кроме того, он доверил мне книгу марок Сарахи и цепочку для ключей от амулета. Я не знал, что у меня есть сборник стихов Рэмбо, поэтому я подумал: «О, Рэмбо, Башим тоже писал стихи?» Нет.

После отказа от стихов Рембо, кажется, был торговцем в Адене и Эфиопии. Почему мы говорим о поэзии в конце? он засмеялся. Разве это не потому, что вы хотите начать новую революцию в аду? «Я засмеялся. Я не Гевара, который тысячу раз говорил, что я мечтатель и неисправимый идеалист, но мы продолжаем мечтать о