Сережа - Вера Федоровна Панова

А кроме неба все черным-черно, как только на юге бывает ночью.

Красный огонек плыл между звездами.

Я тоже там побывала сегодня утром. Там тоже распахнуто, не огорожено, как на этом дворе.

В каком распахнутом я живу мире.

Какой странный день – как сон – пролег между высотой, где я побывала, и этим двором. Между утром и ночью.

Что ты дал мне, день?

Скорбную радость – припасть к отцовской могиле.

Туманную, неясную мне радость – почувствовать сестру в девочке, что спит тут за темнотой.

Я люблю ее?

Не могла полюбить, не успела. Но мне не все равно, что с ней будет. Я буду думать – позволяют ей читать стихи или не позволяют.

Да, еще: мне приятно было, когда мачеха надела сережки и заволновалась.

Ее я никогда не полюблю. Но подумать, что совсем бы другой она, возможно, была, и другая была бы у нее жизнь, подари ей кто-нибудь красивые сережки лет двадцать назад.

Возможно – если вовремя угадать, не пропустить, кому что нужно…

– Почему вы улыбаетесь? – спросила Галя.

Она видит в темноте?

– Почему вы улыбаетесь?

– «Вы»?

– Почему ты улыбаешься?

– Своим мыслям.

– Ты не над нами смеешься?

– Ты с ума сошла!

– Над мамой. Нет? Она тебя обижала.

– Пустяки, Галочка.

– Обижала. Мне рассказывали.

– Даже, может быть, мне это пошло на пользу. Серьезно. В «Униженных и оскорбленных» я буду играть Наташу… Ты читала «Униженные и оскорбленные»?

– Да.

– Так вот, я буду играть Наташу. Но я могла бы сыграть и Нелли, понимаешь?

– Да.

Молчание, потом тихо:

– Ты папу жалела. Ее тоже надо пожалеть. У него товарищи были… Я уеду – она совершенно одна. Витька ее терпеть не может. Он тоже уйдет. Как только вырастет немного…

– Уедешь?

– Ну да, уеду.

– Куда?

– Все равно. Куда-нибудь.

– Что там будешь делать-то?

– Что-нибудь. Все равно.

– Надо же обдумать все-таки.

– Здесь не останусь. Ни за что. Пешком уйду.

– Говоришь – она совсем одна.

– Она уже сама хочет. Вы не видели? Вы как привезли подарки, так она и захотела, чтоб я тоже ехала. За счастьем… – Тихий голос улыбнулся.

«Ты моя умница», – подумала актриса.

– Иди сюда, – сказала она. – Иди ко мне.

Белая рубашка мелькнула во мраке, и Галя села на край ее постели.

– Пешком, надо же, – сказала актриса, – когда не придумала, что с собой делать, когда ничегошеньки о себе не знаешь…

Она взяла Галю за руки и с нежностью, еще не испытанной, чувствовала дрожь и холод этих сильных рук.

– Ты ляг, – сказала она и подвинулась. – Ложись, обсудим с тобой.

И лежа рядом, две головы на одной подушке, они прошептались до глубокой ночи.

– Сейчас я в Молдавию, – говорила актриса, когда передвинулись созвездья и Орион встал над двором в блеске своего золотого пояса, – а потом ты приедешь. Лучше кончать школу в Москве, у меня, раз уж решила здесь не оставаться.

«Да ты что, сумасшедшая, – сказал ей ее рассудок, – какую берешь на себя ответственность и как связываешь свою жизнь».

«Молчи, – сказала она своему рассудку, – не твое дело, ты уж вообразил, что я живу на свете только для лицедейства!»

«А все же подумай, – настаивал он, – ты ведь, в сущности, рассудительная, трезвая, подумай, сколько придется отвлекаться, жертвовать своим временем и вниманием, как это будет тебя раздражать и изматывать, с твоей чувствительностью к малейшему раздражению, и что ты ей дашь, кем ты ей будешь, ты, не знавшая материнства?»

«Буду тем, что я есть, – отвечала она, – буду старшей сестрой. Дам ей то, что накопилось в душе моей. Мало накопилось? Буду копить дальше. С ней вдвоем будем копить. Ну, буду иногда раздражаться, все матери и старшие сестры, наверно, раздражаются, у каждой ведь есть свое заветное, не только свету в очах, что дети».

– Через месяц будешь у меня, – сказала она Гале. – Я пришлю тебе деньги на дорогу. Живи и думай о том, что через месяц будешь в Москве.

8

К девяти утра – собственно, это был уже полный великолепный день – пришло такси. Актриса ждала его на том месте, где когда-то отец ее подсаживал в райторговский грузовик. Галя стояла рядом.

– Вы заказывали? – спросил шофер, высунувшись из кабины.

Он положил чемодан в багажник.

– До свиданья, – сказала актриса.

Галя посмотрела ей в лицо, вскинула руки и обняла за шею.

– До свиданья! – сказала она, и актрису пронзил ее взгляд, полный обожания и веры.

Они поцеловались. Актриса села с шофером. Поехали. Она высунулась из окошечка и смотрела назад.

Пышное облако висело в небе. «Когда пойдут дожди, – подумала актриса, – Гали уже здесь не будет».

Да, а кто же покрасит пирамидку, нужно написать из Молдавии, чтоб кому-нибудь она поручила покрасить пирамидку.

И смотрела назад, пока было видно, на каменные домики – как кусочки сахара, раскиданные по склону, на ту тропинку, навеки врезанную в память, на высоконькую фигурку в полосатом платьице, с поднятой рукой, стоящую у дороги…