Сережа - Вера Федоровна Панова

Ромка жил на Пушкарской. У него тоже была фанера вместо стекол, но у него горела лампочка, был вымыт пол, топилась времянка, на времянке грелся чайник, и репродуктор задиристо пел: «Тореадор, смелее…» У Ромки была мебель, у Ромки были дрова – лежали, уложенные аккуратно, между диваном и этажеркой.

– У тебя, я вижу, полное хозяйство!

– А что мне, пропадать, что ли? Сейчас будем чай пить. Имеешь дело с рабочим Кировского завода. Помимо того, что нас снабжают, прямо сказать, ничего себе, – везде же, имей в виду, прорва людей, которые ни черта не умеют. Как они существуют, ты не знаешь? Пробку сменить не может, балда!.. Вчера одному тут научному сотруднику на третьем этаже ванную ремонтировал, ну и он со мной поделился от своего литера а или бе.

Ромка заварил чай, достал колбасу, разрезал пайку хлеба, все моментально.

– Сегодня же повидаешься с мастером, будем ковать пока горячо. Перед сменой повидаешься, пусть посмотрит на тебя, задаст какие ему надо вопросы. Я с ним говорил. Неплохой старик. С Калининым знаком. Калинин работал на нашем заводе, ты не знал?

И стал рассказывать, что было с заводом в блокаду.

– Куда же ты?

– Мне по делу по одному.

– Слушай, живи у меня пока.

– Может быть.

– У тебя, прямо сказать, не жилье. Живи у меня. А потом достанем ящики, я понаделаю мебели, какой тебе надо.

Они условились, что встретятся у проходных ворот завода в девятнадцать ноль‐ноль.

Госпиталь находился на Кирочной, рядом со зданием, на котором изображен переход Суворова через Альпы.

Был час посещений. В вестибюле толпились женщины с авоськами. У гардеробщицы Володя спросил, как ему повидать доктора Якубовского.

– Доктора Якубовского нет. Болен.

– Сильно болен?

– Это мы не знаем. А вы ему кто? – Гардеробщица всматривалась с любопытством.

– Родственник, – сказал Володя.

– Ну вот, сразу видать, – сказала гардеробщица. – Похож с лица, как сын родной.

Уже хмурились ранние зимние сумерки. Шел мелкий снег, подувал ветер.

Странно пустынны были улицы: мало людей, мало машин.

Дощатыми заборами обнесены разрушенные дома. Иные выглядывали из-за заборов обожженными глазницами.

На Фонтанке вдоль решетки набережной снег свален высоким барьером.

Голый, темнел запертый Летний сад. Володя вспомнил: в Летнем есть старые липы, у которых дупла запломбированы, как зубы. Он еще маленький останавливался, бывало, перед этими пломбами, заинтересованный, тронутый заботой человека о стареющих деревьях. Сейчас, идя мимо, он с улицы улыбнулся нахохленным голым липам там за решеткой. Человек пломбирует дыру на дереве. Человек везет в поезде человека, у которого нет билета. Человек говорит человеку: «Живи у меня».

Ветер дул сильней, снег кружился быстрей и гуще.

Когда Володя подходил к дому на Мойке, где жил отец, ему навстречу вышла мачеха. Они почти столкнулись у крыльца. На ней была низенькая меховая шапочка. До этого он видел ее один раз, и без шапочки. Но он сразу узнал узкое скуластое лицо с косо прорезанными узкими глазами, мелькнувшее перед ним сквозь снежную сетку.

Она пошла дальше, не узнав его. Он обрадовался, что она ушла, не будет ходить с чашками взад и вперед и слушать их разговор с отцом.

13

– Здравствуй, – сказал Володя.

Отец сам ему отворил. Он был в домашней куртке и мягких туфлях. Он похудел.

– Володя! – сказал он. – Заходи. Ну здравствуй.

Поздоровались за руку.

– Давно приехал? Молодец, что зашел.

Последние три слова можно бы и не говорить, верно? Ведь это как-никак сын пришел. Не само ли собой разумеется, что сын правильно сделал, придя к отцу?

Володя повесил на вешалку свой мокрый ватник. Они прошли в кабинет и сели.

– Вырос-то! Взрослый мужчина!.. Как мать?

– Мать жива. Ты получил мои письма?

– Да. Я, как видишь, болею. Сейчас, правда, поправляюсь… Ну как ты и что, расскажи о себе.

И в эту встречу между ними была мучительная неловкость, они не могли через нее перешагнуть. Отец сидел, полузакрыв глаза, и Володя не верил, что отцу интересна его жизнь, и слова застревали в горле, как тогда, когда Володя пытался рассказывать о себе посторонним людям. И все еще жило чувство обиды, что отец покинул мать, – хотя они, по всей вероятности, никак не могли ужиться вместе, Володя об этом уже догадался.

– А ты как?

– Я? Ну что ж я… Я пережил здесь блокаду. Ты, конечно, знаешь, слышал, что это такое. Жил в госпитале, сюда почти не заходил, – до сих пор, как видишь… – Отец развел руками, показывая на растрескавшийся темный потолок и рваные обои. – Достали стекло для окон – сложнейший разрешили вопрос… Да. Это полезно, что ты поработал на производстве. Я в твои годы тоже работал на производстве: лучшие мои воспоминания… Да. Я не успел послать вызов, я просто не предполагал, видишь ли, что это так экстренно. Я преподаю, видишь ли, – совмещая с госпиталем, так что для личных дел не так много времени, – потом хворал вот, – но я намеревался это сделать, поправившись, и уже предпринял шаги – узнал, как это делается, вызов… Но ты добрался без формальностей, тем лучше. У тебя все в порядке? Никаких хвостов, надеюсь?

– Каких хвостов?

– Неприятностей не нажил? С завода отпустили или удрал?

– Отпустили.

– Все чисто?

– Все чисто.

– Комната цела?.. Тебе, конечно, деньги нужны, – сейчас у меня… Но через пару дней… Какие планы на дальнейшее? В техникум? Или вернешься в школу?

– В школу – не думаю, – ответил Володя. – Во всяком случае, буду работать. – Облегчением, отрадой было сознавать, что он не зависит от отца, захочет – и денег не возьмет, обойдется, Ромка выручит до первой получки… Нет, деньги надо взять, послать матери. – Тут один парень, он обещает устроить на Кировский завод.

– Зачем же парень, – сказал отец, – я, если хочешь, могу помочь тебе устроиться, во всяком случае могу попытаться.

– Спасибо. Сейчас не мне надо помогать.

– Да, с матерью плохо, ты писал, – вздохнул отец. – А что, собственно?.. Чем она больна?

Опустив голову, морщась, он выслушал сжатый Володин рассказ. Очень видно было, что он предпочел бы ничего этого не знать.

О капитане он сказал:

– Ах, прохвост.

Возможно, это все не очень бы на него подействовало. Но его проняло известие об ограблении комнаты. Оно ему, так сказать, окончательно прояснило картину. Глаза его – в буквальном смысле слова – открылись. Он простонал с брезгливым ужасом:

– Фу ты, боже мой!

– Можно закурить? – спросил Володя, досказав.

– Да, пожалуйста, – встрепенулся отец, придвинул пепельницу и, взяв у Володи махорки и бумагу, закурил тоже.