«Черный археолог» из будущего. Дикое Поле - Анатолий Спесивцев

К счастью попаданца, Мазила и Крутыхвист покидать нарождающуюся военную промышленность Дона не рвались. Продолжали свой труд на страх врагам.

Разработки угольных копей зависли из-за отсутствия рабочих рук. Казачьи руки так даже в шутку называть не стоило, а неказачье население на Дону присутствовало в мизерных пропорциях. Из-за малочисленности проживавших там людей пришлось совету атаманов постановить об использовании для этого пленных черкесов и турок. До получения приличного выкупа за них или продажи в Россию или Персию. Также на добровольной основе решили привлечь к тяжелым работам переселенцев из Малой Руси. С наличием древесины на землях донцов было уже совсем плохо, так сам Бог велел использовать зимой для отопления горючий камень.

Сомнения

Как человек благородный, потомок Чингисхана, Инайет-Гирей в принесенную весть верить не хотел. Но как правитель, от решений которого зависит судьба слишком многих, не прислушаться к ней не мог. Да и… были, ох были у него подозрения на этот счет. Он подобные сомнения как недостойные гнал из головы, вроде бы совсем изгнал прочь, однако стоило прозвучать тем проклятым словам, и… всплыли они из глубин сознания, оказывается, никуда не изгнанные, а всего лишь поглубже спрятавшиеся.

«И ладно бы речь шла только о моей жизни. Чего стоит воин, боящийся смерти? Но речь шла и о постыдной судьбе подопечных, и печальной участи вверенной его опеке страны, а это уже совсем другое дело».

Что бы там ни думал султан Мурад, Инайет считал себя государем природным и ответственным за судьбу вверенного его попечению народа только перед Аллахом. Хоть и был назначен султаном на этот пост после того, как Мураду стало ясно, что бывший до него крымским ханом Джанибек второй раз в Персию не пойдет. А Мураду там очень нужна была именно татарская легкая конница. Он стал целенаправленно разорять западные провинции державы Сефенидов, а лучше татар это сделать никто не мог. Джанибек обещал, клялся, но находил тысячи причин для невыхода в поход. Султану это надоело, и он назначил гордого и храброго Инайет-Гирея, делившего с ним все трудности похода года,[30] крымским ханом.

Однако, когда Инайет, пообещавший халифу всемерно ускорить выход крымско-татарского войска в Персию, прибыл в Крым, он быстро убедился, что нежелание идти в этот поход – не личные трусость или прихоть Джанибека, а твердое мнение подавляющего большинства мурз, беев и простых воинов. Причем не только крымских, в такие походы ходивших очень редко, но и ногайских. Очень уж страшные и печальные воспоминания остались у всех о походе 26-го года.[31] Из пошедших с Джанибеком десяти тысяч вернулись всего две, большинство – в ужасном состоянии. Очень длинный путь, с неимоверными трудностями и многочисленными врагами, отвратительный климат, выкашивавшие не хуже вражеских стрел болезни. Наконец постоянные поражения от умелых полководцев шаха, несравненно лучше знавших ту землю. Татары беспамятством не страдали и подвергаться таким испытаниям еще раз не желали. Это было на редкость единодушное мнение почти всех жителей ханства.

У проведшего всю жизнь вне Крыма Инайета на родине предков очень быстро сменились приоритеты. Входить в историю своего народа как губитель его армии он не хотел. Свойственное многим Гиреям, выросшим на Родосе или в Черкессии, рыцарство (людоловство тогда во всем мире считалось способом разбогатеть и осуждалось в принципе единицами) у него было выражено особенно ярко, и приказы из Стамбула шли вразрез с его мироощущением и коренными интересами подавляющего большинства жителей полуострова.

Осознав это, он написал невиданное по храбрости письмо советнику султана Яхья-эфенди о несправедливости смещения двух своих предшественников. Ведь и гражданская война в Крыму в 20-х годах XVII века вспыхнула после требования о новом походе в Персию. В этом же письме он заклеймил позором своего личного врага Араслан-оглу Кантемира, главу могущественной группировки Мансуров буджакской орды и силистрийского бейлербея, назвав его прислужником османов и интриганом против Гиреев. Поступок, весьма характерный для феодальной Европы, но самоубийственный в халифате. Впрочем, сам не чуждый рыцарства, на весьма своеобразный манер естественно, Мурад оставил письмо без последствий.

Однако эпистолярным жанром в проявлении непокорства Инайет не ограничился. Вместо похода в Персию он затеял войну с Кантемиром. Именно не усмирение непокорного подданного – как мурза буджакских татар Араслан-оглу обязан был подчиняться крымскому хану, – а полномасштабную, почти на два года, войну. Главной опорой хана стал многочисленный и экономически мощный клан Ширинов. Основой богатств этого клана были торговля и ремесла. Очень вовремя он вспомнил о заключенном одним из предшественников, Мухаммадом, союзе с запорожцами и запросил военной поддержки у Сечи.

Прецедент был. В борьбе с непопулярным после персидского похода Джанибеком и поддерживавшими его османами Мухаммаду III и его калге и брату Шагин-Гирею удалось несколько лет самовластно править в Крыму именно благодаря союзу с запорожцами, совершая при этом даже набеги на османские города. Основываясь на этом договоре,[32] и призвал хан казаков.

Павлюк, копивший силы для противостояния Польше, охотно откликнулся на призыв Инайета. Запорожцы пришли большим табором в несколько тысяч человек. В основном пехотинцы, зато с большим количеством огнестрельного оружия. Однако легкой войнушки не получилось. Кантемир, не будучи идиотом, в поход на Персию также не пошел. Он не хуже Инайета мог представить, что ждет его всадников в таком мероприятии, и губить собственное войско не собирался. Зато он, использовав все ресурсы данного ему в управление вилайета, мощнейшей в Крыму группировки Мансуров, буджакской ногайской орды, собрал большое войско. Да и талант военачальника у него оказался на высоком уровне. Если бы не наличие в армии Инайета – Павлюка большого количества высокопрофессиональной пехоты и легкой артиллерии (мортирок и гаковниц), то крымскому хану пришлось бы туго. Даже при активной поддержке сечевиков одержать победу удалось только после почти двухлетней войны.

Лишившийся своей лучшей легкой конницы – курды, босняки и арабы ее заменяли не всегда удачно, халиф был в ярости. Победа в продолжавшейся всю его жизнь войне с Персией стала для него идеей фикс. Игнорирование вассалами своих прямых обязанностей не могло остаться без реакции метрополии. Паша Кафы прислал крымскому хану письмо с прямыми угрозами. Взбешенный этим Инайет ворвался в город со своей гвардией и приказал казнить пашу и поддержавшего его кадия (судью).[33] Самое смешное, что даже после этого хан надеялся быть понятым в Стамбуле. Ведь его действия были совершенно созвучны его понятиям о чести (что с нашими понятиями они совпадали далеко не во всем, это как раз нормально), да и повелитель в частных беседах во многом с ним соглашался.

Пришедшему человеку хан верил, но поначалу услышанное его возмутило. Хотел было прервать беседу, но немалым усилием воли дослушал все до конца, пообещал обдумать полученную информацию и дать ответ позже. Не думать над полученными сведениями он и не смог бы. Уж очень они жглись… и походили на правду.

Через сутки не спавший ни единого мгновения за это время Инайет был готов повторить вслед за предшественником, ханом Мухаммедом II Жирным: «Я – падишах, господин хутбы и монеты – кто может смещать и назначать меня!» И подкрепить такое заявление самыми решительными антиосманскими действиями. Посылать отряды на помощь Азаку он решил запретить и ногайцам из Причерноморских степей.

Посланник от донских казаков выполнил свою очень хорошо оплаченную работу, настроив и без того оппозиционного Инайета на конфронтацию с османами. Конечно, не будь между ними и так серьезнейших противоречий, ничего бы у него не получилось. Однако недовольство немалой части крымской элиты своим подчиненным положением существовало давно и только нарастало со временем. Это уже не раз прорывалось открытым противостоянием, в котором главными союзниками султанов выступали мурзы и беи ногайцев, крайне заинтересованные в продолжении людоловства, ориентированного на сбыт живого товара на юг, в султанат.

Важнейший союзник халифата на севере стал поворачивать на путь к независимости. Хан не услышал от посланника казаков дальнейших их планов, которые еще больше изменят судьбу его подданных, но тот их и не знал. Эти намерения хранились пока только в головах попаданца и нескольких характерников.

Инайет же стал обдумывать способы захвата городов побережья, которые все, кроме Гезлева (Евпатории), находились под контролем осман, как и запиравшие Крымский перешеек с суши крепости Ор-Капу. Как он ни прикидывал, но без нового призыва запорожцев, умевших брать укрепления куда лучше татар, было не обойтись. Следовало все хорошенько обдумать. Прийти-то казаки придут, но не бесплатно. А ханская казна после тяжелейшей войны пуста, платить им нечем. Значит, надо найти средства, причем немалые.