Жена на миллион - Айрин Лакс

Багратов

Серафима разглядывает сад, но как-то безразлично, без азарта и любопытства. Я хотел ее порадовать, но вышло все с точностью до наоборот! Передвигаю губы по ее шее, балдея от запаха — сладкого и обожаемого — не надышаться.

— Прости дурака, — выдаю признание. — Мышонок, чем тебя порадовать? Скажи, я все сделаю.

Мне всегда было тяжело извиняться, а я перед ней уже не раз извинился. Только на колени встать осталось. Может, сработает? Мысль не успела превратиться в действие, Серафима говорит задумчиво:

— А ты знаешь, что мышки долго не живут? Вернее, мышата. Тем более, какой-то глупой мышонок…

— Опять книжек начиталась? Там все врут, путают.

— Нет, думаю, там все правда. Тем более, книга была серьезная, по биологии. Не романчик какой-то сопливый, не бурда сентиментальная. Голые факты, Тимур.

— Ну что ты такое говоришь? Глупости. Я же люблю тебя! — выдаю признание. — Больше жизни люблю. Больше всех… Дьявол, я всем рисковать готов. Ради тебя! Люблю.

Пьянею от признаний. От собственных слов. Коротнуло меня на этой девочке, ничего больше не надо. Только ее жажду. Признаю поражение.

— У меня в детстве был хомячок. Хрумка… Такой маленький, персикового цвета. Милашка! — улыбается Серафима. — Я его всюду с собой таскала. В кармане. Папа… Не тот, что Баженов, а тот, что меня воспитывал, сказал, что нельзя хомячка с собой таскать, он может повредиться. Как-то я столкнулась в коридоре с кем-то из прислуги. Хомячок был у меня в кармане. Я только шишку набила при падении, а хомячку не повезло. В тот же день мама достала небольшую коробку, я обклеила ее цветами, вырезанными из открыток. Потом мы пошли в сад, нашли самый дальний угол, вырыли могилку и закопали коробку с хомячком. Я до сих пор могу с закрытыми глазами по памяти найти это место в саду Баженова.

— Хомячка хочешь? Да хоть целый выводок. Или котейку? Кого тебе подарить? — обнимаю осторожно. — Может быть, ты какого-нибудь особенного питомца хочешь?

— Подари мне коробочку.

— Какую коробочку, Серафима?

— Обыкновенную коробочку, Тимур. Пора взять коробочку и закопать сдохшего мышонка в дальнем углу сада.

И больше ни слова.

Мы молчим. Смотрим через окно на сад, подсвеченный уличными фонариками. В саду цветы, но я знаю, что они — отравленные.

Я сам это сделал.

— Я устала и хочу спать. Завтра обсудим развод, — говорит едва слышно.

— Я его тебе не дам.

— Тогда я с собой что-нибудь сделаю.

— Не смей даже думать о таком! — встряхиваю за плечи, злясь. — Я виноват, признаю. Дай мне время доказать, что я не шутил, говоря о любви к тебе!

— А ты говорил? Прости, всерьез не восприняла. Ножик мне дай, — смеется. — Помнишь свою клятву?

— И я ее не нарушил! Тебе верен остался. Ни с одной бабой не путался! Ни с одной, как тебя повстречал!

Финиш! Даже в самом слабом признался, что другую даже на причинном месте вертеть не хотелось. Желание отбило напрочь!

Серафима оборачивается и тычет меня пальчиком в лоб.

— Для меня вот здесь теперь всегда горит красным надпись «балабол».

— Развод не получишь! — говорю жестким тоном, чтобы сдержать эмоции. — Багратовы не разводятся, и я разводиться не собираюсь. Завтра тебя врач осмотрит, ты похудела сильно.

— Нет! — оборачивается на меня со странным блеском в глазах. — На обследования не пойду.

— В чем дело, Серафима? Тебе есть что от меня скрывать?

— Не твое дело!

— Мое, — отвечаю с холодным бешенством. — Я твой муж, и имею право знать.

— Беременна! — выпаливает. — Доволен? Наверное, еще в ту ночь мне под действием наркотиков семенем накачал!

— Нет. Я бы так здоровьем малышни рисковать не стал. Все было без презерватива, осечек не было. Уверен. Врач… все проверит в клинике.

— Отпусти меня.

— Хотела сказать, вас? — роняю ладонь на ее живот. — Ни за что.

— Значит, война.

— Ты — моя жена и будущая мать, будешь вести себя достойно. Ни в чем мой авторитет не испачкаешь.

— Это все, что тебя заботит. Отойди, дышать тяжело рядом с тобой!

Тошно: почему не можем мирно? Без всей этой дребедени?

Так горько. Как будто чистоганом белладонну прихлебнул.

Но потом понимаю: не те обстоятельства, да и я не тот простой рубаха-парень. У меня есть ответственность, обязанности, бизнес, требующий жесткой руки.

Дам слабину — мигом почуют кровь, разорвут.

Нельзя.

Но разве с ней всегда будет нельзя?

Хочется же иначе. Знаю, что можно, что получалось… Я бы дьяволу душу продал, чтобы снова вернуться в наши мирные посиделки перед телеком, в наше путешествие на остров. Но тогда бы я все сделал немного иначе. Или бы не смог? Всегда приятно думать, как ты из шкуры выпрыгиваешь, как лихо меняешь прошлые ошибки, а потом понимаешь: мы вросли в себя, и сложно очень сложно меняться. Тащим груз прошлого, как улитки — свои домики. И я точно знаю, что все пошло бы по тому же сценарию, не стоит тешить себя напрасными мечтами…

Не могу даже в сторону отойти! Умом понимаю, что обида у Серафимы сейчас слишком сильна, возможно, она меня не то что видеть, но даже слышать не хочет. Однако отойти не получается, даже комнату покинуть ни на минуту.

— Снимай платье.

— Что?

— Сними чертово платье. Оно чужое. Не хочу видеть на тебе чужой шмот.

— Ах ты… — запинается и выдает, покраснев. — Мудак!

— Тебя кто так грязно ругаться научил?! — удивляюсь. — Шилов? Тем более, быстрее избавься от этого говенного платья и вытряси из себя дурные наклонности, которые ты от него подхватила!

Серафима резким жестом сбрасывает с себя платье, даже изящной ступней по нему несколько раз топнула.

— Доволен? — фырчит.

На миг оказываюсь пленен красотой ее стройного тела, пожалуй, сейчас даже слишком стройного, исхудала моя девочка в плену. Особенно тонкой кажется талия, а она в положении.

В положении…