Сумерки памяти - Елена Хотулева

— И именно поэтому он забывает о своих партийных обязательствах, не думает о том, чем он рискует и решает ее освободить. А, кроме того, не забывай, что сделав это, он привязывает ее и ее сына к себе на долгое время, так как и в этой стране и в другой они не могут существовать без его поддержки. Вот это-то уж действительно надумано.

— А как ты тогда объяснишь свой поступок?

— Как? — усмехнулся он. — Ты! Именно ты задаешь мне этот вопрос? Ведь ты же видела, что практически во всех жизнях, где мы пересекались, я тебя любил. Почему же здесь ты даже не допускаешь этой мысли?

— Потому что так не бывает!

— А как по-твоему бывает? Люди знакомятся, начинают встречаться, узнают друг друга, влюбляются и женятся? Да?

— Да.

— А много ты знаешь таких пар? Подумай, прежде чем ответить. Много ли ты знаешь людей, которые действительно в течении многих лет страстно и пылко любят своих жен или мужей? Много?

— Нет. Кажется никого.

— Так как же ты можешь судить о том, чего не только не испытала сама, но чего даже никогда не видела со стороны.

— Значит, ты думаешь, что это была любовь? — спросила я, взяв его за руку.

— Я просто верю тому, что вижу и что ощущаю.

— А здесь ты тоже меня так любишь?

— Нет, я люблю тебя сильнее.

* 18 *

Я зашла в комнату и, подойдя к нему, села на подлокотник его кресла.

— Почему входная дверь была не заперта? — спросила я, кладя на стол папку с бумагами.

— Потому что я чувствовал, что ты скоро придешь, и заранее ее открыл, — сказал он, потушив сигарету. — А что это за бумаги? Ты снова что-то написала?

— Да, ты угадал, я работала над этим несколько дней, и очень хочу узнать твое мнение.

— Я с удовольствием это прочитаю, а о чем этот рассказ и почему ты решила его написать?

— Понимаешь, я все время думала о том, что же все-таки это был за лес, в котором меня убивали, и о том человеке, который это сделал… И я никак не могла понять, почему меня так волнует вся эта история. Иногда мне казалось, что она часть моего прошлого, иногда виделось, что это только придуманные образы, прототипы которых взяты из реальной жизни. Я совсем запуталась, и вдруг вспомнила, как ты сказал мне, что если в следующий раз меня снова будут волновать неизъяснимые мысли, то я должна не раздумывая над ними слишком долго, просто брать ручку и садиться сочинять. И я решила последовать твоему совету. Правда в итоге у меня получилась некая смесь того, что я выдумала и того, что я увидела «по ту сторону», но я думаю, что во всем этом ты сможешь разобраться лучше меня.

— Попытаюсь, — улыбнулся он и, взяв со стола мою папку, углубился в чтение.

А я вышла на балкон и, снова погрузившись в мир созданных мною образов, стала рассеяно смотреть на прохожих.

СНИЛОСЬ МНЕ…

Было бы неправдой сказать, что все эти годы он совсем не вспоминал о ней, как было бы неправдой и то, что он думал о ней постоянно. Скажем так: однажды она просто стала частью его жизни. И, растворившись в повседневных делах и сиюминутных заботах, она стала незримо присутствовать с ним рядом. Порой он мог месяцами не вспоминать и не думать о том, что их так крепко связывало и одновременно навсегда разделило, а иногда неделями ходил, как в бреду, пытаясь припомнить каждый ее жест и вздох.

Да, она была частью его существа. Но почему именно сейчас, сидя в летнем кафе черноморского санатория, куда он приехал отдохнуть, надеясь бархатным сезоном растопить заледенелость многолетней усталости, он так внезапно вспомнил об Анне? Что-то подтолкнуло его к этому. Он даже не понял что именно, но чувствовал какую-то ноющую тоску.

Неловкая девочка в белом платье пробежала мимо, чуть не споткнувшись о ножку его стула.

— Мама! Можно я поставлю эту пластинку еще раз? — звонко прокричала она и, схватив патефонную ручку, стала пытаться завести пружину.

Уже не очень теплый вечерний ветер разбрасывал ее тонкие детские волосы, которые она поправляла, резко откидывая голову назад. Патефонная пружина сопротивлялась, не поддаваясь этой внезапно родившейся самостоятельности, отчего весь столик с нагроможденными на нем пластинками ходил ходуном.

«Только бы она ничего не уронила», — недовольно подумал он, и вдруг, неожиданно понял источник своих воспоминаний. Танго. Только что играло танго, под которое они когда-то танцевали. Он и Анна. В совсем другой, довоенной жизни.

Пружина наконец-то была взведена, и, сменив иголку, девочка убежала к матери, широко раскинув руки и счастливо улыбаясь. Пластинка начала набирать обороты, и кафе вновь наполнилось звуками знакомой мелодии.

Томный проигрыш вступления заставил его вздрогнуть. Да, это была та самая музыка, которую он много раз заводил у себя в квартире, чтобы танцевать с Анной их любимый танец. Только сейчас он услышал, как, оказывается, мало слов было в этой песне. Настолько мало, что она сразу повлекла за собой целый шлейф подробных воспоминаний, как бы объясняющих то, что было недосказано и о чем на самом деле пелось.

«Снилось мне, что ты снова со мною.

И на сердце так было легко.

Что, как прежде, вечерней порою

Мы в мечтах унеслись далеко…»

Она действительно снилась ему, но не сегодня ночью и не вчера, а в одну из этих странных спутанных ночей, которые он одиноко проводил в своей комнате, выходящей окнами на тоскливое, уже начинающее замерзать, побережье.

Как объяснить это самому себе спустя столько лет? И стоит ли? Но именно сейчас он вдруг почувствовал неудержимое желание вспомнить до мельчайших деталей, все то, что произошло с ним в том, теперь уже совсем далеком, тридцать седьмом году. Что это было? Пожалуй, что их отношения можно было бы назвать романом. Хотя нет, неверное слово. История, его собственная история — вот что было между ними, и что превратилось теперь в облака воспоминаний.

В его жизни почти ничего не изменилось за последние одиннадцать лет. Сейчас он, так же как и в те годы, работал на высоком посту, каждодневно решая судьбы людей, которые проходили через его руки безликими бумажными папками, наполненными множеством документов. Разница была лишь в том, что теперь он занимал место своего бывшего начальника, именно того начальника, который когда-то, сам того не зная, определил весь дальнейший ход его жизни, поставив на судьбе Анны черный штамп.

В какой день он увидел ее впервые? В четверг. Нет, конечно, нет. Это была пятница — последний весенний предпраздничный день. Было очень тепло, и мысли никак не подчинялись крикам совести, призывающим взяться за работу. Сквозь приоткрытые небольшие окна к нему проникал воздух, настоянный на беззаботности птичьих трелей, а дневной свет, которого всегда не хватало с этой северной стороны здания, скупо освещал желтую краску стен.