Сумерки памяти - Елена Хотулева

Я стою у окна, завернувшись в вязанную ажурную шаль, и смотрю вдаль. Отсюда я хорошо ощущаю свое душевное состояние в тот период. Все мое существо сжимается от сверхъестественного страха, я думаю о том, что происходит со всеми нами, и понимаю, что это еще не конец — это только начало страшного конца. Я пытаюсь найти объяснение происходящему, но почему-то начинаю во всем обвинять себя — неправильно жила, недостаточно сильно любила родителей, мужа… Если бы этого всего не было, то, наверное, в стране не установился бы этот режим. Мои мысли путаются от недоедания и страха, и я уже не отдаю себе отчета в том, что за моей спиной стоит безумие.

Перед глазами проносятся воспоминания последних недель. Вот я в чьем-то старом залатанном пальто разгребаю лопатой снег. Есть ли на моем рукаве звезда? Возможно, но я этого не вижу. Другое воспоминание — я бегу вслед за грузовиком, на котором увозят мою мать. Я что-то кричу ей вслед и машу руками. Все это бесполезно, мы обе знаем, что видимся в последний раз. Еще я вижу себя, пытающейся пройти какой-то паспортный контроль. Рядом со мной стоит испуганный сын. Интуиция подсказывает мне, что все эти попытки напрасны, но я хочу использовать любую, пусть даже призрачную возможность освободиться. Страх пронизывает меня насквозь, я протягиваю дрожащую руку с документами какому-то человеку в форме. Он начинает придирчиво рассматривать мою фотографию, поворачивается к напарнику и что-то говорит. Затем они оба предлагают мне куда-то пройти. Я понимаю, что это отказ. Я только усугубила наше и без того плачевное положение.

Неожиданно мои размышления прерываются тихим стуком в дверь. На пороге стоит отец моего ребенка. Мы не встречались довольно много лет, и я очень удивлена, увидев его здесь.

— Что ты здесь делаешь? — у меня возникает слабая надежда, что он способен на подвиг и пришел меня спасти.

— Я узнал… Мне сказали… Я пришел, просто чтобы увидеть тебя.

На меня накатывает бешенство, мне хочется убить его и за то, что он такой никчемный человек, и за то, что нас столько связывало, и за то, что он ничем не может мне помочь. Я начинаю кричать, чтобы он убирался из моей комнаты и из моей жизни:

— На что ты пришел посмотреть? На тело, которое скоро будет трупом? На ту, которую ты никогда не любил?

Вдруг что-то меняется в моей голове, какой-то новый план только что созрев, моментально захватывает все мои мысли, и совершенно другим, изменившимся голосом, я говорю:

— Забери ребенка с собой. Ну что тебе стоит? Ведь это твой сын! Ты всегда это знал. Ты воспитаешь его, он будет тебя любить. Посмотри — вас пропустят через любой заслон, ведь он так похож на тебя, и у него совершенно не моя внешность. Правда, ты ведь сделаешь это?

Страх и какое-то омерзение отражается на его лице после моих слов. Он отступает к двери и бормочет что-то невразумительное:

— Я не смогу, надо иметь документы… Ты уверена, что он действительно мой сын, ведь ты была замужем…Ты успокойся, я приду через несколько дней…

Я слушаю это с нарастающим ужасом. Кто окружает меня в последние дни моей жизни?! Схватив какой-то предмет с подоконника, я бросаю его в закрывающуюся за этим никчемным человеком дверь. Никто не вытащит меня из этой крысиной норы.

Больше я не вижу себя в гетто, и больше я никогда не увижу себя прежней. Начинается новая глава моей истории.

Распахнитесь передо мной двери ада! Духи смерти, посторонитесь! Откройте для меня ворота с бронзовым девизом и покажите то, что мои ровесники проходили лишь в школе.

Я нахожусь в концлагере. Это не какой-нибудь знаменитый лагерь смерти, одно название которого говорит само за себя. Это один из десяти тысяч небольших лагерей, которыми были усеяны просторы Европы с севера до юга.

Первое воспоминание об этом месте связанно с ослепительно ярким солнцем. Своим светом оно пытается облагородить убогие стены бараков, играя в солнечные зайчики на их облупившейся краске. Наверное, это разгар лета, так как каждый новый день встречает заключенных этим неестественно ярким светом, даря напрасные надежды на будущую счастливую жизнь.

Люди одеты отнюдь не в униформу полосатого цвета, а в обычные платья и костюмы, превратившиеся за много дней лишь в воспоминания о мирной жизни. Это смешанный лагерь — здесь есть и мужчины и женщины, и уголовники, и политические заключенные. И из этой смешанности рождается утробно-животная агрессивность. Люди как цепные собаки борются за глоток свежего воздуха, за лишний кусок хлеба, за островок места за колючей проволокой.

В эту борьбу приходится вступить и мне. Но я делаю это вовсе не из желания продлить свое бессмысленное существование — я, не задумываясь, бросилась бы на колючую проволоку и разом прекратила весь этот кошмар, — но одна мысль не дает мне сделать это. Я знаю, что моего сына отправили в тот же самый лагерь, и я во что бы то ни стало, решаю его спасти. Как, каким образом? Этого я не знаю, но уверенность в том, что я это сделаю, помогает мне выживать.

На каждого, кто хоть как-то связан с лагерной властью, я смотрю, как на потенциальную возможность нашего освобождения. Безумие, которое начало подкрадываться ко мне еще в гетто, разворачивается теперь в полном масштабе. Я мечтаю о невозможном и твердо верю в то, что несмотря ни на что, однажды найдется человек, который мне поможет…

Я вздохнула и снова встала с дивана.

— Я устала от этого рассказа, — сказала я выходя на балкон, — Хочу глотнуть немного свежего воздуха. После всего увиденного, это пропахшее ароматами цветов лето кажется мне нереальным. Давай я дорасскажу тебе эту историю чуть позже, или вообще больше не буду вспоминать. Все это слишком трудно…

— Нет, тебе стоит один раз все это посмотреть и понять, что там происходило, — ответил он, выходя за мной на балкон. — Потому что, увидев все это, ты сможешь отпустить свое прошлое, именно то прошлое, которое принадлежит уже этой жизни, и уже много лет не отпускает тебя ни на минуту.

— Ну что ж, — ответила я, немного подумав, — давай присядем здесь, и я расскажу тебе продолжение этой жизни.

Мы сели в кресла, и я вновь приступила к рассказу

Там за колючей проволокой, где свет так ярок, а боль так сильна, в мою жизнь входят шесть человек. Входят одновременно и неистово. Здесь, где не было для меня ни войн, ни решеток, они входили постепенно и не торопясь.

Я в тесной комнате, залитой тусклым желтым светом, в которой запах грязного белья смешивается с алкогольными парами. Передо мной стоит человек в форме. Он резким движением руки взмахивает ремнем и со свистом разрезает воздух. Я выхожу из оцепенения и поднимаю глаза. Передо мной стоит тот, в кого я буду так сильно влюблена, и за кого я выйду замуж спустя сорок шесть лет после окончания войны…