Миссия в Ташкент - Фредерик Бейли

Настоятель этого храма был ранее в течение семи лет Православным Епископом в Сан-Франциско. Многие из индейцев Аляски были обращены в Православие, когда русские владели Аляской. Когда Аляска была продана Соединенным Штатам в 1867 году, Русская православная церковь сохранила с ней религиозные связи. Но даже в те дни, когда я был свободен, я никогда лично не встречался с епископом.

Так получалось, что многие люди, с которыми я общался в Ташкенте, были склонны впадать в немилость у советских властей. Этот епископ позже был расстрелян большевиками. Это вызвало большое возмущение и горе среди верующих. Епископ всегда был очень возвышенным, добрым и отзывчивым человеком, имевшим большое влияние и пользующийся большим уважением у жителей города. Сестра моего хозяина Яковлева не могла долго успокоиться и непрерывно молилась перед его фотографией.

На Пасху мое скромное жилище в подвале было центром деловой активности. Здесь была лучшая плита в доме, и люди из верхней части дома приходили сюда, чтобы ею пользоваться. Моя хозяйка не спала в течение двух ночей. Огромное число яиц было сварено и разукрашено в различные цвета, и все мыслимые деликатесы, которые только можно было сделать, были приготовлены. И я также внес свой небольшой вклад к праздничному столу — фунт реального «караванного» чая, то есть чая из Китая, привезенного по суше караваном, а не морским путем.

День первого мая 1919 года в Ташкенте был очень жарким и солнечным. В этот день отмечался большой большевистский праздник. К этому времени большинство зданий, независимо от своего размера, были реквизированы правительством для тех или иных целей. На всех этих домах были вывешены красные флаги. Газеты в этот день были напечатаны на красной бумаге — очень неприятной для глаз. Их также использовали для придания необходимого оттенка городу. Дети из всех школ шли в процессии, неся красные бумажные флаги, девочки с венками увядших маков. Я видел комичную, но трогательную сцену — бедная маленькая девочка потерялась и была в слезах с красным флагом в руке и с венком маков на голове. Сартовские школы были особенно хорошо организованы, мальчики были все одинаково празднично наряжены и шли походным шагом. Были колонны различных профсоюзов с транспарантами, некоторые надписи на них были написаны еврейскими буквами, а некоторые арабскими. Русские лозунги на транспарантах были такие «Да здравствует пролетариат!», «Долой Буржуазию!» и т. д. Большая часть народа несла что-нибудь красного цвета разного вида, и одна маленькая девочка, видя, что я ничего не нес, предложила мне мак, который я и носил. По моей оценке, в процессии участвовало около четырех с половиной тысяч человек, четверть которых были женщинами. По крайней мере одна восьмая участников демонстрации составляли сарты. Было несколько оркестров, игравших революционную музыку. Солдат, очевидно, было немного. По-видимому, они решали более важные задачи в другом месте. Там было приблизительно двести пехотинцев и триста кавалеристов и заметно выделяющееся своим парадным видом немецкое подразделение. Тремя главными революционными песнями были «Интернационал», «Рабочая Марсельеза» и «Гимн свободы». Их пели идущие в колонне демонстрантов и в присоединившейся толпе. Пение это было хорошо организовано. В толпе были люди, которые руководили пением и которые, как только оркестр начинал наигрывать мелодию, раздавали участникам шествия брошюры со словами. Я никогда не забуду комичный вид дирижера, руководившего оркестром, когда он шел во главе процессии — маленького человека с жесткими рыжими бакенбардами и огромными очками, курившего сигареты. Временами было трудно понять, что все это делалось по принуждению. Я был уверен, что девять десятых родителей детей, идущих в этой процессии, не испытывали ничего, кроме горьких чувств по отношению к инициаторам этой демонстрации. Я знаю точно, что многие из учителей, возглавлявших эти колонны демонстрантов, чувствовали то же самое. Однако с помощью умелой организации очень легко можно было вызвать энтузиазм, по крайней мере на какое-то время.

Среди многих жителей города все еще сохранялись большие надежды на британское вмешательство, и истории людей, приехавших из Транскаспия, были иногда очень обнадеживающими. Одним из таких наиболее обнадеживающих признаков была попытка какого-то человека обналичить чек в Ташкентском отделении английского банка! Конечно, никакого такого отделения в Ташкенте не существовало; но, полагали многие, если британцы действительно выписывали чек на Ташкентский банк, то значит, что они настроены серьезно! Ходили сильные слухи о значительном продвижении белых через Термез и юго-восточную Бухару с целью отрезать большевистские силы от Ташкента. Это представлялось мне невозможным и ненужным. По моему мнению, требовалась лишь небольшая решимость, и не было никакой необходимости оставлять линию железной дороги. Поддерживать силы вдали от железной дороги было очень трудным делом, если не невозможным.

5 мая была опубликована специальная телеграмма, извещавшая о крупной победе на Ашхабадском фронте. Это была чистейшая фикция, и на следующий день об этом даже не упоминали в газетах, но были веские причины для ее возникновения. Подкрепления, посылаемые на фронт, демонстрировали некоторое нежелание отправляться из Ташкента. И это было средством их воодушевления. Как только эшелон ушел, необходимость в продолжении фарса отпала сама собой.

Бухара в тот момент находилась в положении какого-нибудь Индийского штата, то есть она имела значительную внутреннюю автономию, но не имела права самостоятельно устанавливать отношения с зарубежными странами. Железная дорога с полосой шириной в несколько ярдов по обе стороны от линии дороги и небольшая территория вокруг каждой железнодорожной станции были российскими территориями. Сам город Бухара находился в десяти милях от линии железной дороги, и ближайшей к городу станцией была станция «Каган», где было небольшое русское поселение. Летом 1919 года в Ташкенте постоянно циркулировали слухи о войне с Бухарой. Постоянный представитель Бухары в Ташкенте жил в доме на «Сквере» и проводил целый день, сидя у окна одетым в свой яркий шелковый халат, пристально глядя в окно, и ничего больше не делая. Всякий раз, когда мне говорили, что война фактически началась, я имел обыкновение прогуливаться мимо его дома, и если я видел, что он сидел там, я знал, что это было просто очередной ташкентский слух. Я никогда не приходил с визитом к нему, чтобы не бросать на политического представителя Бухары в Ташкенте и тени подозрения. Однажды капитан Брюн посетил его с визитом и получил энергичный протест от Дамагацкого, который указал на то, что иностранные сношения Бухары все еще продолжают осуществляться через российское советское правительство.