Замена объекта - Александра Маринина

- Значит, они все-таки тебе сказали… Подонки. Они обещали, что ты ничего от них не узнаешь. И после этого ты хочешь, чтобы я не стыдился твоей профессии, твоей принадлежности к этому клану тупых болтливых обманщиков?

Ну, батя! Бурные и продолжительные аплодисменты. Двадцать пятый съезд КПСС отдыхает. Даже когда он совершенно не прав, он все равно прав, а все остальные - в данном случае я, Хвыля и следователь - не правы. Вот это талант, вот это реакция! Обзавидуешься.

- Успокойся, они ничего мне не говорили. Кстати, они очень удивились, когда узнали, что мне все известно.

- Вот как? Откуда же ты узнал? Кто тебе сказал? - недоверчиво прищурился отец.

- Можно подумать, что вы с госпожой Сороченко были такими великими конспираторами, что никто в целом мире не мог знать о вашем романе, - усмехнулся я. - Очень многие знали, уверяю тебя.

- Я хочу знать, кто тот негодяй, который тебе сказал.

- Не сверкай глазами, пожалуйста, - спокойно ответил я, - я все равно тебе не скажу. Давай сядем и поговорим, пока рядом нет мамы.

- Нам не о чем говорить. Не думаешь же ты, что я начну оправдываться перед тобой? Или, может быть, ты ждешь от меня покаяния? Ты посмел упрекнуть меня в нечестности, а о маме ты подумал? Ты подумал, как это выглядело бы, если бы я при ней и при всем честном народе признался, что знаком с убитой женщиной?

- Сядь, пап, - повторил я и подал пример, усевшись в один из шезлонгов, стоящих вдоль стеклянной стены. - Ты мог бы солгать, придумать что-нибудь, сказать, что она - деловая знакомая или чья-то родственница, для которой тебя попросили оставить билет. Ты мог сказать любую глупость, но дать мне понять, что не нужно больше ходить по гримуборным и задавать вопросы. Мы с тобой вышли бы в коридор, и один на один ты сказал бы мне все, что посчитал нужным на тот момент. Пусть это была бы неполная правда, но мы избежали бы кучи проблем. Неужели это непонятно?

- Нет, непонятно.

Отец наконец сдал позиции и уселся на соседний шезлонг, но осанку по-прежнему держал королевскую. Я - хоть убей! - не понимаю, как это можно делать на таком специфическом сиденье.

- Мне непонятно, каким образом мое признание могло бы решить проблему твоего безобразного отношения к собственным родителям.

Как я только что сказал? «Отец сдал позиции»? Ошибочка вышла, никаких позиций он не сдал, сами видите. Я ему про Аллу, а он мне - про меня, такого нехорошего. Упирается до последнего. Вероятно, упрямство в нашем роду передается генетически. Я обреченно вздохнул.

- Если тебе непонятно - объясняю. Когда человек сразу честно отвечает на вопросы милиции, он дает понять, что чист перед законом. Если же он начинает лгать, то есть скрывать правду, у милиции возникает законное подозрение, что эта правда как-то связана с преступлением, О чем тебя спрашивал следователь?

- Я не намерен…

- И не надо, я тебе и так скажу, - прервал я его. - Пока он спрашивал тебя только о том, не говорила ли Алла, что ей кто-то угрожает и что у нее неприятности, не жаловалась ли на врагов, не называла ли их имена. Пока - я подчеркиваю: пока - следствие пытается отработать версию убийства твоей любовницы в связи с деловыми контактами ее мужа. Но очень скоро к тебе придут снова и будут задавать уже совсем другие вопросы.

- Какие же? - в папином голосе звучало холодное высокомерие.

Интересно, он когда-нибудь теряет самообладание? Или тот случай в гримерке, сразу после убийства Аллы, был единственным? Да и то это ведь было понарошку, не в самом деле, ему просто нужно было прикрыть настоящее горе и подлинный страх какой-то ширмочкой, и в качестве такой ширмы он выбрал напускную ярость. То обстоятельство, что он не растерялся и смог это сделать, говорит не о потере самообладания, а вовсе даже о противоположном. Он прекрасно держал себя в руках.

- Вопросы, папа, которые ориентированы на совсем другую версию. Версию о том, что Аллу Сороченко убил ее любовник, то есть ты.

- Да как ты смеешь!

Ну слава богу, свершилось. А то я уж начал бояться, что помру, так и не увидев папу, вышедшего из себя.

- Ты соображаешь, что говоришь? Ты смеешь обвинять своего отца в убийстве?! Да ты…

Нет, у меня положительно нет времени выслушивать эти тирады до конца, в любой момент может зайти мама и поинтересоваться, почему мы не идем к столу, если уже не плаваем, а если мы мирно беседуем, то она тоже хочет присоединиться. Пришлось снова проявить невежливость и перебить старшего:

- Речь не о моем отце, пойми ты это.

- А о ком же?

- Речь о человеке по имени Владимир Николаевич Дорошин, у которого была любовница. Любовницу убили. Дорошин скрывает знакомство с ней, значит, он причастен к убийству. Нужно только найти мотив. Если бы Дорошину нечего было скрывать, он сам немедленно пришел бы в милицию и рассказал все, что знает об убитой. А он этого не сделал. Ну, пап, это же прописные истины, мне, право же, просто неловко их тебе объяснять.

- Что ты несешь? Зачем мне было убивать Аллу?

- Пап, это не я несу, это говорит некий обезличенный работник милиции. Он имеет полное право так думать, а ты не сделал ничего для того, чтобы он так не думал. Ты же не хотел, чтобы я занимался этим делом, чтобы я в него лез, ты же хотел, чтобы им занимались те самые обезличенные милиционеры, которые лично тебя не знают и никаких теплых чувств к тебе не питают, вот они и занимаются, а я просто объясняю тебе, что и как они думают. Или будут думать не сегодня завтра.

- Но зачем, зачем мне ее убивать?

- А я почем знаю? - Я пожал плечами. - Может, ты ее ревновал, может, у нее появился новый любовник, и тебе это не понравилось. А может быть, она стала слишком требовательной, ей нужно было больше внимания, больше денег, она хотела быть не тайной возлюбленной, а полноправной законной женой и блистать не в московских бизнес-тусовках сомнительного качества, а в высшем свете на венских балах. Откуда я знаю, что там между вами происходило?

- Ты не смеешь!

- Папа, перестань. Сначала будут подозревать тебя, таскать тебя на допросы, выявлять твои связи, опрашивать твоих друзей и знакомых. Не жаловался ли ты на неверность Аллы или на ее чрезмерную настойчивость? Не было ли у тебя долгов? Все понимают, что в момент убийства ты был в гримерке, на виду у десятка человек, но неужели ты думаешь, что это освобождает тебя от подозрений? Такая штука, как наемные убийцы, в простонародье называемые киллерами, придумана как раз для таких случаев. Вот и будут выяснять, не искал ли ты выходов на киллера. Твоя связь с Аллой все равно вылезет наружу, о ней узнают все, в том числе и мама, скрыть тебе ничего не удастся. А потом знаешь что произойдет?

- И что же?

- Потом возьмутся за маму. И заметь себе, мы говорим сейчас нею моей маме, а о Татьяне Васильевне, жене не моего отца, а некоего Дорошина, который завел себе молодую любовницу.

- Не понимаю, к чему ты ведешь. Почему не мама, а жена Дорошина, и с каких это пор я перестал быть твоим отцом и превратился в некоего Дорошина? Что за бредни у тебя в голове, Игорь?

- Я тебе объясняю, а ты упорно не хочешь понимать. Татьяна Васильевна узнает, что у ее мужа есть любовница, представляющая реальную угрозу многолетнему браку. Или, как вариант, браку она не угрожает, но появляется риск для певческой карьеры Дорошина, потому что жизнь с молодой любовницей несет в себе угрозу режиму, здоровью и нервной системе великого певца, а это, в свою очередь, может сказаться на голосовом аппарате. А это - сам понимаешь - влечет за собой отмену выступлений, разрыв контрактов, потерю репутации и соответствующие финансовые потери, с чем Татьяна Васильевна смириться никак не может. И она решает избавиться от помехи. Она тоже была в момент убийства в гримерке? Пустяки, папа! Про киллера я тебе уже рассказывал. Маму начинают интенсивно допрашивать, может быть, даже берут под стражу и запихивают в общую камеру с уголовницами, наркоманками и проститутками, а тем временем пытаются выяснить у ее подруг и знакомых, знала ли она об измене мужа и как относилась к сопернице, не строила ли коварных замыслов устранить разлучницу и все такое. А Татьяна Васильевна вынуждена будет оправдываться, доказывая, что она ничего про любовницу мужа не знала и даже не подозревала, выставлять себя на посмешище, и все это будет для нее крайне унизительно. Ну как, впечатляет?

- Это возмутительно!

Ох, хороши в моем саду цветочки, а акустика в бассейне еще лучше. Папа говорил негромко, даже тихо, но «в маску», а когда задействован резонанс, то даже самый слабый звук, издаваемый без малейшего напряжения, разносится далеко-далеко. Дай-то бог, чтобы мама не услышала. Впрочем, дом построен с таким расчетом, чтобы на пути любых звуков вставали непреодолимые преграды: папа любит тишину, а уж когда он репетирует или думает, ему мешает каждый шорох.