Беспокойный - Андрей Воронин

– Раздел в кустах и замочил, – сказал Борис Иванович. – Да, это не мародерство, это – убийство с целью ограбления.

Шутки не получилось, и он сам это почувствовал.

– Я его не убивал, – возразил Сергей, включая указатель левого поворота. Машина, хрустя гравием, покатилась по обочине, выбралась на асфальт и стала плавно набирать скорость. – Я сделал с ним кое-что похуже.

– Опустил, что ли? – с насмешкой, которая должна была скрыть неловкость, но лишь подчеркнула ее, предположил Подольский. – Так разве это хуже смерти? Некоторым, наоборот, нравится…

– Что-то шутки у тебя, Коля, сегодня однообразные, – с неудовольствием проворчал Рублев. – Все в одни ворота. В задний, так сказать, проход…

– Не надо отставать от жизни, – бойко парировал Николай. – Ты телевизор иногда смотришь? Там теперь все так шутят. Да что телевизор! Я человек молодой, финансово независимый. Живу в Москве, бываю в клубах, посещаю светские вечеринки – наблюдаю, разговариваю с людьми… А тут еще и компьютер туда же. Ты знаешь, что первая версия выпущенного «Майкрософтом» в седьмом году нового текстового редактора подчеркивала красным слова «голубой» и «розовый»?

– И что это значит? – спросил Борис Иванович, до сих пор остававшийся с компьютером на «вы» и редко приближавшийся к этому чуду техники хотя бы на расстояние вытянутой руки.

– Что таких слов в русском языке нет, – ответил Подольский. – «Голубизна» есть, «голубеет» – есть. Даже «голубоватый» есть, а «голубого» нет, потому что это грязное ругательство, которое приличным людям знать не полагается.

– Гонишь, – изумился Рублев. – Не может быть! Там же, наверное, сидят специалисты, грамотные люди…

– Угу, – утвердительно кивнул Подольский. – И среди них попался один грамотный ханжа с гомосексуальными наклонностями. И так, бедняга, своих наклонностей стеснялся, так из-за них переживал, что даже слова, которые на них намекают, из словаря удалил… Вообще, вам, ребята, не приходило в голову, что цивилизация белого человека переживает невиданный упадок и близка к полному исчезновению? Скоро мы вымрем, как какие-нибудь австралопитеки, потому что женщин интересует не продолжение рода, не дети, а только две вещи – карьера и бабло. А мужики лезут друг на друга, потому что с этими железобетонными пиявками связываться страшно даже ради продолжения рода, а секса хочется – инстинкт, будь он неладен… Вот гомосексуализм и распространяется, как лесной пожар или чума, и не у мусульман и не у буддистов, а у нас – в Европе, в Америке, в России… А ты говоришь – однообразные шутки. С чего ты взял, что я шучу? Что первое в голову пришло, про то и спросил. Для меня это не то чтобы хуже смерти, но как-то… в общем, не хотелось бы. Старомодный я человек.

– Не волнуйся, – терпеливо дождавшись паузы, успокоил его Казаков. – Я его не опустил, а просто отпустил. А это действительно хуже смерти, уж ты мне поверь.

Говоря, он смотрел в зеркало заднего вида. Борис Иванович и Николай обернулись и, прежде чем дорога повернула, огибая высокий холм, успели разглядеть на невидимом в темноте склоне редкую цепочку мигающих, медленно продвигающихся сверху вниз электрических светлячков.

Начальник режима объекта, связисты которого откликались на позывной «Лагуна», полковник Маковский задвинул прочный засов на мощной стальной двери и, насвистывая популярный мотивчик, приблизился к металлическому стеллажу со снаряжением. Не переставая насвистывать, ибо обладал веселым нравом, полковник разделся до плавок и натянул лоснящийся, как тюленья шкура, гидрокостюм.

Круглый бетонированный бассейн в такт дыханию моря тихо плескался посреди тесноватого, из-за фантастической высоты потолка немного похожего на печную трубу помещения. От него пахло солью, йодом, гниющей тиной – короче говоря, морем. Полковник Маковский, когда имел такую возможность, предпочитал говорить не коротко, а длинно, касаясь тончайших нюансов, и сейчас, прилаживая и подгоняя по фигуре ремни дыхательного аппарата, попытался мысленно разложить на составляющие и описать исходящий от бассейна запах. Этот запах был уже не тот, что десять или хотя бы пять лет назад. Он постепенно, почти незаметно менялся и теперь, если называть вещи своими именами, напоминал уже не столько запах, сколько зловоние. Экология моря ухудшалась из года в год, и особенно сильно это чувствовалось в таких вот связанных с большой водой, но, по существу, замкнутых водоемах. Канализационные стоки, объемы которых неуклонно увеличивались, гниющие на дне так называемой похоронной камеры трупы, отработанное масло из генераторов, сбрасываемые в специальные шахтные колодцы бытовые отходы – все это постепенно накапливалось, отравляя воду и превращая систему подводных гротов и коридоров, поверх которых трудолюбивые и педантичные немцы когда-то выстроили данный объект, в зловонную клоаку.

Данный процесс касался полковника Маковского непосредственно, напрямую. Он был начальником режима, а значит, лично отвечал за все аспекты обеспечения безопасности объекта, в том числе и экологический. Специалисты давно произвели необходимые подсчеты, и полковник трижды лично их проверил. Из результатов этих подсчетов следовало, что до ухода полковника Маковского на пенсию всерьез беспокоиться об экологии ему не придется.

Но он беспокоился, поскольку подходил к своим служебным обязанностям ответственно, без тени формализма и где-то даже творчески. Все здесь касалось его, во все он был просто обязан вникать, и он вникал – вдумчиво, серьезно, всякий раз стараясь докопаться до корней и истоков даже самой мелкой, пустяковой на первый взгляд проблемы и просчитать последствия на сто лет вперед.

А проблем хватало. Когда объект, за безопасность которого вы отвечаете, по-настоящему секретный, потенциальную угрозу представляет все – от проникших через вентиляционные каналы муравьев до не в меру ретивого милиционера, расследующего случай внезапного и необъяснимого исчезновения бомжа Гришатки, который взялся за малую мзду вскопать огород гражданину Т. и бесследно пропал, не выполнив и половины работы и, что самое главное, не получив даже мелочи на пиво. Безопасность – понятие чертовски широкое, и только полный и окончательный дилетант, заперев на четыре оборота ключа железную дверь своей квартиры, может наивно полагать, что находится в полной безопасности…

Полковник подогнал по ноге ласты, затянул эластичные ремни маски, опустил прозрачное пластиковое забрало и взял в рот резиновый загубник. Плоский алюминиевый ранец дыхательного аппарата с замкнутым циклом висел у него за плечами; оружия не было, поскольку в данном случае Маковский в нем не нуждался. Да и вообще, он редко вкладывал в кобуру пистолет, еще реже его оттуда вынимал и только в самых исключительных случаях, которые можно пересчитать по пальцам одной руки, использовал по прямому назначению. Его настоящим оружием был живой, пытливый ум, который в подавляющем большинстве случаев делал применение пистолетов, автоматов и прочего стреляющего железа избыточной, а, следовательно, бесполезной и ненужной мерой.

Поворотом хромированного вентиля включив подачу дыхательной смеси, полковник Маковский присел на бетонный парапет бассейна. В голове навязчиво вертелась мелодия услышанной по радио модной песенки, но рот был занят, что исключало возможность петь или хотя бы насвистывать. К тому же полковнику удалось запомнить лишь пару строчек текста, которые, говоря по совести, вовсе не стоили того, чтобы их запоминали. Далеко не впервые подивившись сложности и разносторонности человеческого ума, способного параллельно и без видимого ущерба для дела воспринимать и обдумывать такие никак на связанные между собой вещи, как побег испытуемого из секретной военной лаборатории и современная популярная музыка, полковник Маковский оторвал от бетонного пола ноги в ластах, всем корпусом подался назад, разжал сжимавшие край круглой бетонной чаши пальцы и спиной вперед кувыркнулся в бассейн, подняв целую тучу брызг.

Он медленно опускался в толщу прозрачной голубовато-зеленой воды, скользя взглядом по бетонным стенкам колодца, исподволь погружающимся в зеленоватый глубоководный сумрак. Потом внизу возникло размытое сияние; полковник перевернулся в воде и, умело работая ластами, поплыл на свет.

Освещавшие подводный проход сильные лампы в водонепроницаемых, забранных стальными решетчатыми колпаками матовых плафонах горели круглосуточно. Это, в отличие от всего прочего, полковника Маковского не беспокоило: за электроэнергию платило государство, а Россия не обеднеет из-за нескольких лишних лампочек или даже объектов наподобие «Лагуны». Маковский знал, что в этой стране экономить бюджетные средства бесполезно: то, что не израсходуешь ты, украдут и рассуют по бездонным карманам другие. На фоне сияющих сильным, но мягким светом ламп болтающиеся в воде обрывки мертвых водорослей и куски человеческих фекалий смотрелись особенно эффектно. Маковский задумался о составе жидкости, в данный момент омывающей не защищенные гидрокостюмом и маской части его мускулистого, жилистого тела, и почувствовал приступ паники – к счастью, скоротечный. Ему вспомнился старый анекдот из области прикладной психологии. Там фигурировали Шерлок Холмс и его верный спутник доктор Ватсон, которые, прогуливаясь по верхней смотровой площадке Эйфелевой башни, на спор пытались заставить прыгнуть оттуда посетителей – француза, американца, англичанина… У Холмса все получалось превосходно: французу он сказал, что ему изменяет любовница, американцу – что его банк лопнул и он разорен, англичанину – что Британия больше не является царицей морей… Ватсону попался пьяный русский турист, которому было глубоко плевать и на жену, и на любовницу, и на свой банковский счет, и даже на роль России на международной арене. И тогда хитроумный Холмс, легонько похлопав его по плечу, показал пальцем вниз и сказал: «Товарищ, туда нельзя!» После чего русский, прорычав: «А мне надо!» – сиганул через парапет…