Стану ему женой. Ребенок от монстра - Мария Устинова

было до моей операции, смски, до того, как я приспустила с носа розовые очки.

Сердце разлетелось на части.

— Я устала так жить… Так нельзя, Андрей. У нас растет дочь…

Он сжал мою руку.

— Мне жаль… — прошептал он. — Жаль, Лена, жаль, моя девочка…

Неразборчивый шепот, глаза, полные сострадания. Андрей сам твердил много раз: ты пожалеешь, через годы поймешь… А когда это случилось, от своей правоты чуть не подавился моей болью. Быть правым — это горько.

— Не плачь…

Я застонала сквозь слезы — обезболивающее отпускало, а может, это от стресса.

Кто бы знал, как одиноко и страшно было, хотя мужчина, которого я любила, держал меня за руку, и пытался успокоить. Но это словно биться в бетонную стену. Как бабочка бьет в стекло, постепенно себя разбивая. Мне к нему не пробиться.

Он за меня жизнь отдал. А сердце — нет.

— Я больше не могу! — заревела я в голос.

Андрей наклонился, укладывая обратно, когда я захотела встать, и словно попытался стереть ладонями страдальческое выражение с моего лица:

— Тише, не кричи, Лена, — влажный, пахнущий табаком рот, ткнулся мне в лоб, Андрей прошептал, прежде чем закончить поцелуем взасос. — Я люблю тебя.

Губы оказались солеными из-за моих слез. Насквозь солеными. Я забросила руку ему на шею, зажмурилась — от боли, тоски, и удовольствия. Прикосновение теплых губ — то, чего не хватало. После скандала, недомолвок, проблем — это то, по чему я соскучилась. Как успокаивает вкус табака, мяты и собственных слез… Вкус его поцелуя.

Он устало дышал, осторожно, но цепко держал за плечи, пока я не успокоилась.

— Я знаю, что тебе тяжело. Мы справимся. Справимся со всем вместе. Поедешь со мной? — прошептал он. — Поедешь?

— Поеду…

— Умница.

Ночь он провел в кресле. Я спала плохо, хотя вызвала медсестру, и мне вкололи обезболивающее. Несколько раз открывала глаза: смотрела на неподвижный силуэт Андрея в кресле. Голова запрокинута, на бедре ладонь, под которой лежал пистолет. Не знаю, спал он или думал всю ночь.

Мне снились плохие, тоскливые сны, а утром разбудила врач. После осмотра Андрей ушел поговорить с врачом. В коридоре раздался шорох, разговоры. Я настороженно прислушалась и приподнялась на локтях: кажется, ко мне не пускали няню с дочкой…

Я осторожно села и завернулась в больничный халат. Дверь приоткрылась, и я вытянула шею:

— Лена, — в палату заглянул Андрей с Аней на руках. — Сейчас принесут одежду, одевайся.

— Рано, слишком рано, Андрей Андреевич…

Пока врач уговаривала подержать меня под наблюдением еще немного, медсестра принесла вещи. Новые, у меня таких не было. Прямые брюки и футболка, вязаная кофта на пуговицах — лето уходило и стало прохладно. Здравствуй, осень. Я натянула белье и футболку, а дальше не смогла — сгибаться больно. Куда он меня тащит в таком состоянии?

Я похолодела от мысли, что останусь с дочкой вдвоем в таком состоянии.

— Андрей, — позвала я.

Он заглянул в палату. Понял, в чем заминка, передал Аню врачу — она вошла вместе с ним, опустился на колени и помог одеться. По очереди надел на меня белые носки и зашнуровал кроссовки.

— Идем, — подхватив дочь, он взял меня за руку и вывел в коридор.

— При любых проблемах сразу назад, — сказала врач.

За дверью нас ждала растерянная няня, а проем загородил охранник.

— Господин Глодов не предупреждал об отъезде. Куда вы направляетесь?

— Уйди с дороги, — руки были заняты нами, Андрей просто попытался его обойти, но охранник снова загородил путь. — Ты что, охренел?

Он остановился, глядя на здоровяка с неприкрытой агрессией. Обычно он не такой. Но бессонная ночь, усталость и обременение в виде нас с Аней, сделали Андрея злым. Я остановилась, неловко переминаясь с ноги на ногу. От страха заболел живот. Между мужчинами искрило от злости. Няня спряталась в палату. Врач испуганно наблюдала за развязкой — она могла вызвать охрану, но не сделала этого. Аня, почувствовав напряжение и неявную угрозу, расхныкалась.

— Отойди, — велел Андрей.

С ребенком на одной руке он выглядел не очень пугающим, и пистолет бы не успел вытянуть, не бросив дочь на пол, но охранник отступил, а когда мы прошли мимо, начал набирать номер.

Сдаст.

Не говоря ни слова, Андрей потащил нас по коридору. На парковке усадил в машину: меня на заднее сиденье, дочку отдал в руки. Автокресла не было и я побоялась представить, что буду делать, если мы попадем в аварию. Когда выезжал, на крыльцо вышел охранник с трубкой у уха.

Я встревоженно смотрела, как он провожает машину взглядом. Обернулась, баюкая дочку на руках. А ведь им ничего не стоит сдать Андрея властям. И все. Ему и нашему «вместе» придет конец. Глодову даже рук марать не придется.

Не потому ли мы уезжаем?

— Отвезу вас домой, потом куплю все, что нужно, — Андрей следил за зеркалами, словно боялся погони. — Если что-то не так, говори сразу, не терпи. Я что-нибудь придумаю.

Я промолчала, гладя Анюту по спине. Я еще слишком слаба: даже на руках ее не удержу, слишком она тяжелая.

Новый дом был за городом.

Не многоэтажка — именно дом. Не та развалюха, в которой мы жили, пока я была беременной, но и не роскошный особняк. Обычный деревенский домик, но хороший: с садом, высоким забором, и неплохим ремонтом.

Оставив нас в спальне, он смотался в магазин. Старался все быстро делать, был внимательным, но… Мы снова в бегах. Я поддалась ему. У меня возникло непреодолимое чувство конца. Как будто все решено и кончено было ночью в палате, когда я плакала и говорила: «Дальше без нас». Решение уже принято.

Он вернулся с сумками, заглянул в спальню, убедился, что с нами все в порядке и ушел забивать холодильник едой и лекарствами. Уставший, мрачный, но уже спокойный.

Затих.

Подождав, я взяла Аню за ручку, и мы вышли в коридор.

Андрей был в ванной, раздевался перед зеркалом. Снял рубашку, обнажив мускулистую спину и грудь, покрутился, пытаясь осмотреть тело. Плечо и лопатка в багровых ушибах, словно он упал. На груди огромная гематома с запекшейся кровью в центре.

— Что это?

— Травма от микрофона.

Он промыл рану — ничего серьезного. Умылся и стоял с закрытыми глазами, пока по лицу текла вода. Вымотался.

Жизнь с ним — как паутина.

Как я не хотела приезжать сюда с дочкой. Но я здесь. Как бабочка запуталась в паутине, и чем сильнее бьешься, тем меньше шансов вырваться.

— Давай поговорим, — предложила я. — О нашей жизни.

Андрей открыл глаза. Сморгнул капли