The ТЁЛКИ два года спустя, или Videoты - Сергей Минаев

Я подаю ей руку и набрасываю на плечи полотенце, аккуратно вытираю, как вытирают ребенка, которого у меня никогда не было. В следующий момент я ловлю ее губы, она упирается спиной в стенку ванной. Я успеваю опустить глаза и заметить лежащее на полу полотенце и мокрые следы ее ног на темном кафеле.

«Пошло оно к черту, это интервью!» – успеваю я подумать, и окружающая действительность стремительно теряет очертания...

Перед тем как выйти на улицу Наташа заставляет меня надеть шарф. Я отнекиваюсь, говорю, что еще не так развит стилистически, чтобы носить женские шарфы. Она говорит про мой кашель. Она замечает, что я похож на школьника младших классов, который хочет показать свою взрослость и идет зимой в школу без куртки. Я после деланного сопротивления сдаюсь и даю повязать шарф у себя на шее. Мне на самом деле необыкновенно приятно.

В лифте она проводит рукой по воротнику моей куртки, смотрит на меня, наклонив голову набок:

– Мне кажется, о тебе никто никогда не заботился. Кроме мамы, наверное. Ты не даешься, потому что тебе неприятно, или...

– ...или за все это время я так и не смог найти, кому бы отдаться в хорошие руки? Или это оттого, что нам обоим нравится песня «Sweet child of mine»?

– Почему именно эта?

– А она тебе не нравится?

– Нравится.

– Вот я и говорю, мы – одно сплошное совпадение.

– Ты мальчишка! – Она гладит меня рукой по щеке.

Я часто-часто киваю и опускаю глаза.

Мы гуляем по переулкам вокруг Чистых прудов, фотографируя друг на друга камерами мобильников, строим смешные рожи и принимаем вычурные позы, заставляя прохожих оборачиваться. Сегодня необыкновенно солнечный день, воздух в переулках можно назвать свежим, и даже рыжие, с красными подпалинами, кленовые листья, падают как-то чересчур киношно.

Мимо проезжает грузовик, поднимая пыльную волну, которая нас накрывает. Я чертыхаюсь, трясу головой и протираю глаза, забитые этой гадостью.

– Подожди! – Наташа вынимает у меня из волос какие-то щепки. – Открой левый глаз.

Я напряженно сощуриваюсь.

– У тебя там соринка. – Она аккуратно протирает пальцем в углу моего глаза. Глаза слезятся, потом изображение опять фокусируется.

– Спасибо! – Я целую ее в губы и беру за руку. На мостовой мы пропускаем трамвай и плетущееся за ним стадо джипов, выходим на дорожку вокруг пруда. Я показываю пальцем на ближайшую лавочку, но она морщит нос и вертит головой.

Навстречу нам идет пожилая прилично одетая пара. Мужчина в светлом плаще опирается на палку, но в то же время старается галантно поддерживать под руку свою спутницу. Они степенно проходят, и я ловлю обрывки их разговора про внучку и какую-то проблему со справкой, которую та должна была принести в школу.

И это зрелище кажется со стороны столь торжественным, что мы оба оборачиваемся им вслед.

– Интересно, какими мы будем в их годы? – произносит Наташа и вцепляется в мое запястье.

– Нам бы сначала дожить до их лет.

– Каждый раз, когда вижу такие пары, я пытаюсь понять, каким талантом нужно обладать, чтобы всю жизнь прожить вот так... вместе.

– Ты думаешь, они до сих пор любят друг друга? Или это просто привычка?

– Привычка? Невозможно ходить вот так, не любя. А твои родители живут вместе?

– Нет, – мотаю я головой. – А твои?

– Расстались. Ну то есть расстались они, я думаю, давно. Но развелись, дождавшись, пока ребенок окончит институт.

– Ты думаешь, это было правильно? – кажется, я и сам знаю ответ.

– В смысле? Что развелись? – Она все не отпускает мое запястье.

– Что дождались, пока. Думаешь, это кого-то от чегото уберегло?

– Не думаю. – Я чувствую, как она ищет мои пальцы. – Меня-то точно нет. И потом, мне было все равно. Я стала взрослой.

– Типа, с мальчиками начала, – я тщательно подбираю слова, – встречаться?

– В том числе. А ты знаешь, почему развелись твои родители? У кого-то был другой человек?

– Не знаю, – вру я. – Разные несовместимости... там... Как-то сложно все, в общем.

Мне показалось, она ждет такого же вопроса с моей стороны, но я молчу. Я не хочу слушать ее историю. Я не думаю, что она чем-то отличается от моей. И так ясно, что мы слишком рано стали взрослыми. То есть думали, что стали.

– А ты хотел бы состариться вот так, как эта пара?

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами маленького загнанного зверька. С надеждой на то, что... Но к горлу подкатывает комок, потому что я точно знаю ее следующий вопрос: «С кем?» – и у меня нет на него ответа. И надо бы сострить или ответить что-то неопределенное, но мне вдруг становится холодно. Я съеживаюсь и закрываюсь, потому что не люблю таких вопросов, предпочитаю не смотреть в свое будущее так далеко, предпочитаю думать о том, что буду молодым лет до семидесяти, предпочитаю... аккуратно расцепить наши пальцы и сунуть руку в карман.

– Я вообще не хочу стариться. Это некрасиво, – говорю я.

– Не всегда, – отвечает она.

– Пойдем в «Шатер», перекусим что-нибудь легкое? – улыбаюсь я.

– Ага, – кивает она и делает шаг вперед.

Мы идем мимо обнимающихся студентов, бренчащих на гитаре панков, мамаш с колясками, пьющих пиво оболтусов, изображающих творческий андеграунд. Кажется, пропадает солнце, а вместе с ним и ощущение киношности происходящего. И мне становится неловко за тот свой ответ. Я обнимаю ее за плечи, но не чувствую тепла. Будто паутинка, связывавшая нас пять минут назад, оборвалась. Точнее, я сам ее оборвал. Мы болтаем о всяких глупостях, обсуждаем планы на воскресенье, и, кажется, в разговоре мелькает слово «кино» или даже «театр». Но все эти диалоги как бы за кадром, а нас-то в кадре и нет. Перед тем как мы переступаем порог «Шатра», я оборачиваюсь и снова вижу ту пожилую пару возле пруда, идущую своим прогулочным маршрутом.

Я отодвигаю ей кресло, помогаю снять куртку и задерживаю руки на плечах. Мы застываем в этой позе, и, кажется, шаткий баланс отношений восстановлен, но Наташа оборачивается, говорит «спасибо», улыбается и садится за стол. А все вокруг немедленно наполняется шумом чужих разговоров, мельканием официантов, звуками проезжающих по улице машин, одним словом, обретает свои цвета. Цвета обыденности. И на мониторах в зале Suede поют:

O maybe maybe it’s in clothes we wear?The tasteless bracelets and the dye in our hear?Maybe it’s our kookiness?

Нам приносят сашими и роллы и еще какие-то легкие закуски, а я смотрю на пруд, по поверхности которого разбегаются круги от ветра, и думаю о том, что мы вроде бы говорим друг другу обычные вещи, не замечая, как они ранят.

– Я бы уехала на неделю куда-нибудь в Северную Европу, – говорит Наташа.

– Голландия? – отвечаю, не глядя на нее.

– Может быть. Или в Бельгию. Ты был в Брюгге?

– Да. А ты?

– Я тоже. Там невероятно красиво осенью.

– Все зависит от того, с кем ты. – Я разламываю палочки. – А ты с кем туда ездила?

– С подругой, – отвечает она после некоторой паузы.

– А я – один.

– Один? – Она берет вилку. – Странно. Это слишком романтичный город, чтобы быть там одному.

– Я был с камерой. Я тогда в Голландии работал, на местном ТВ. – Я подливаю ей соевого соуса, стараясь заглянуть в глаза.

– Ты жил в Голландии? Долго?

– Не очень. – Соус немного переливается через край. – Так вышло.

– Не хочешь рассказывать? – Она заинтересованно смотрит на меня.

– Да нечего особенно рассказывать. Меня туда отец отправил, чтобы я в России «не снаркоманился», – пожимаю я плечами.

– В Голландию?! – Она смеется.

– Ну, типа того. У него там друзья, которые должны были меня контролировать. Устроить на телевидение. Устроили.

– А у тебя там была девушка? – Она слегка проворачивает вилку, держа ее за самый кончик.

– Ну... так. – Я смотрю на свое переломленное отражение в лунке вилки. – Ничего серьезного.

– Понятно! – Она отправляет в рот сашими.

– Ничего тебе не понятно. Не ревнуй меня к прошлому... пожалуйста.

– Я?! – Она роняет вилку на стол. – Да ты, Андрюша, с ума сошел! С чего мне тебя ревновать к прошлому? – Наташа закатывает глаза.

– Не злись, – я размешиваю в соусе васаби, – мне, например, совершенно не интересны твои бывшие мужчины. Потому что... я тебя к ним ревную.

– Глупый! – Она берет моими палочками кусок курицы и подносит к моим губам.

– Вкусно, – киваю я, беру палочки и делаю то же самое.

Некоторое время мы сидим молча и смотрим друг на друга. Тепло постепенно возвращается. Я глажу ее по руке, потом по предплечью, потом резко приподнимаюсь и целую в губы, задевая рукавом соусницу, и та опрокидывается. Наташа вытаскивает все салфетки из металлической салфетницы и оттирает рукав моей куртки, приговаривая что-то насчет моей реакции, и куртки, которая, «кажется, погибла». А я-то точно знаю, что погибну сам. Когда-нибудь, в одном из московских ресторанов, в которых так весело и так холодно от чужих глаз, от рук, прикосновение которых ты не любишь, и слов, которые для тебя давно уже ничего не значат. А куртку спасет химчистка.