Вампиры, их сердца и другие мертвые вещи - Марджи Фьюстон

на щеках. Сейчас точно не время поддаваться приливу печали. Она будет сквозить в моей улыбке, как любительские мазки кисти на подделке бесценного произведения искусства, Николас увидит это, и тогда я потерплю неудачу. Но немного расслабиться было приятно.

Генри еще спит в своей комнате, и я отправляюсь гулять по Кварталу одна. По пути старательно не обращаю внимания на запах горячей выпечки, отовсюду. Желудок умоляет остановиться, но я сдерживаю это желание. Я на задании. К тому же мне нужно позвонить маме. Состоявшийся накануне разговор с папой не избавляет меня от обязательного отчета перед мамой, так что хочется скорее покончить с этим. Бьюсь об заклад, она в такую рань уже проснулась и пьет кофе с чрезмерным количеством сахара и сливок. Эта мысль вызывает у меня легкую улыбку. Мама из тех людей, которым больше подошло бы любить черный кофе, но она большая сладкоежка, как и все остальные в нашей семье. Она бы полюбила бенье, даже если бы возненавидела Французский квартал. Мне стоит рассказать маме о местных сладостях.

Она отвечает после первого же гудка.

– Привет, мам. – Я не тороплюсь спрашивать, как дела у папы. Раньше он был ранней пташкой, но с течением болезни все изменилось.

– Привет, милая.

Я улыбаюсь. Мама называет меня «милая» только по утрам, когда немного сонная и еще не превратилась в серьезного адвоката.

– Как дела? – спрашивает она. Это прямой, значимый вопрос, на который мне никогда не нравилось отвечать правдиво… даже раньше.

– Мы с Генри ели бенье. Это в тысячу раз лучше пончиков. Они бы тебе понравились.

– Я в этом даже не сомневаюсь. – Мама делает паузу. – Ты уже что-нибудь нарисовала?

Сердце сжимается. Если таким образом она снова пытается быть похожей на папу… я просто этого не вынесу.

Не дождавшись моего ответа, мама продолжает:

– Раньше, когда у меня было время заниматься творчеством, я мечтала поехать в Новый Орлеан. Представляла, как рисую портреты на улице. – В мягком голосе мамы слышится что-то вроде тоски, но это так не похоже на нее, что не укладывается у меня в голове. Но тут мама смеется, и тоска исчезает. – Ты можешь представить меня уличным художником?

– Да, – отвечаю я, но на самом деле не могу, хотя и хочу увидеть маму с этой стороны. Внезапно я задаюсь вопросом, может, в глубине души она надеялась отправиться в это путешествие с нами с самого начала, просто никогда не говорила об этом, а я и не догадывалась.

Это печалит меня, но в то же время вселяет надежду, что между нами есть нечто большее, чем я думала.

– Надеюсь, ты снова начнешь рисовать. Я подумала, перемена обстановки тебе поможет. – Кажется, будто мама хочет, чтобы я пошла в художественную школу, но, наверное, она просто ждет, когда я вернусь к нормальной жизни.

– Я подумываю начать. – Это не ложь. Здесь я действительно думаю о рисовании так, как уже давно не могла думать дома. Но я не уверена, что это хорошо. Не уверена, что хочу видеть картину, которая у меня получится.

– Джессика сказала, что ты ей еще не звонила.

Мне бы хотелось, чтобы мама не вспоминала Джессику каждую секунду.

– Она могла бы и сама позвонить мне.

– Она не станет. Думает, что ты разозлилась на нее за то, что она появилась в церкви, не предупредив тебя. Пожалуй, твоя сестра так же расстроена этим, как…

Становится больно. Я прижимаю руку к животу, как будто это поможет.

– Я не разозлилась на нее, – возражаю, хотя на самом деле так и есть. Мне было невыносимо наблюдать, как сестра и мама принимают неприемлемое.

Но это было не совсем справедливо.

Цепляться за надежду очень, очень тяжело, когда у тебя есть тысяча причин ее утратить. Я разрываюсь на части от усилий. Неправильно ожидать, что другие пройдут через то, что пришлось пройти мне.

И выплакаться прошлой ночью на груди у Генри мне было очень нужно – как будто, выплеснув это маленькое горе, я смогла сдержать все остальные эмоции.

Но другие люди не могут сдерживать чувства так же хорошо, как я.

– Ладно, я позвоню ей.

– Обещаешь?

Я съеживаюсь.

– Да.

– Вот и славно, – радуется мама.

Я собираюсь закончить разговор, но тут она окликает меня по имени.

– Да?

– Нарисуй мне что-нибудь, ладно?

– Постараюсь. – Я кладу трубку. Последний вопрос звенит у меня в ушах. Не похоже, чтобы мама пыталась притвориться папой. Слова прозвучали так, словно она давно хотела мне их сказать.

Возможно, у меня хватит сил снова начать рисовать, когда все это закончится.

Я ускоряюсь, огибаю горстку бодрых туристов, которые явно рано легли спать и хорошо выспались, и переступаю через уснувших на тротуаре людей, которые вообще не добрались до дома. Раннее утро во Французском квартале – вероятно, единственное время, когда встречаются две эти разношерстные компании… если можно назвать встречей переступание через чьи-то ноги.

Когда я открываю дверь книжного магазина, звенит колокольчик. Прохладный воздух обволакивает меня – уже на десять градусов холоднее, чем снаружи. Я ожидала, что окажусь здесь единственным посетителем в такой ранний час, но в глубине магазина уже стоят двое парней лет двадцати и обсуждают достоинства какого-то автора.

Рут ловит мой взгляд и подмигивает, когда я проскальзываю в уголок поэзии.

Николас не говорил мне приходить сюда снова. Прокручивая в уме то, что мы обсуждали прошлой ночью, я понимаю, что он почти ничего не раскрыл.

Но что-то же Николас должен был здесь оставить. Если нет…

Я выслежу его, словно правнучка самого Ван Хельсинга.

Эта мысль вызывает злобную улыбку на моем лице.

Я беру уже знакомую маленькую книжку с полки и листаю ее. Есть! Зацепка на страницах и новая записка рядом с новым стихотворением.

Мы носим маску

Мы носим маску, с ухмылкою лжем,

А истинный облик скрываем.

Людскому коварству мы долг отдаем

И раны на сердце считаем.

Зачем миру наши страданья смотреть?

Слезами зачем упиваться?

Наденем мы маску, смешить будем, петь,

Натужно для всех улыбаться.

Смеемся мы, но – о, великий Господь! —

Душа ведь внутри погибает.

Поем мы, хоть голос подводит нас вновь.

А мир о своем лишь мечтает.

Мы носим маску!

Пол Лоуренс Данбар

Намек задевает меня за живое и воспринимается как предупреждение. Именно я ношу маску и улыбаюсь с кровоточащим сердцем в груди, и Николас это знает. Мне