Шань - Эрик Ластбадер

Изысканная кухня “Павильона” совершенно не интересовала Хуайшань Хана. Он уже давным-давно утратил способность воспринимать вкус пищи и выбирал блюда исключительно по внешнему виду. Тем не менее, он получал удовольствие от процесса поглощения еды.

Сезон певчих птиц еще не наступил, однако Хуайшань Хана это обстоятельство ничуть не трогало. Тишина, расстилавшаяся над озером, ощущение безопасности, создаваемое громадным комплексом сооружений и строений Летнего дворца, и навеваемые им воспоминания позволяли Хуайшань Хану проводить здесь поистине незабываемые часы. К тому же этому способствовала и близость Холма.

Могло сложиться впечатление, будто Ши Чжилинь при жизни любил рукотворные холмы. Однако на самом деле его привлекали заботливо ухоженные, украшенные скульптурами сады Сучжоу. Объяснение этому, полагал Хуайшань Хан, следовало искать в том, что Чжилинь родился и вырос в Сучжоу, а значит, с первых лет жизни питал особый интерес к садам. Сам Хуайшань Хан находил их слишком искусственными и надуманными.

Вдруг он понял, что теперь все это уже не имеет значения. Эти внутренние дебаты насчет привязанностей потеряли всякий смысл после смерти Ши Чжилиня. Радость Хуайшань Хана была воистину велика.

— Хуайшань тон ши!

—Да?

— Не сделать ли нам заказ?

Хуайшань Хан с усилием отвел глаза от неудержимо притягивающего взор Холма и посмотрел на вытянутую худую физиономию Чжинь Канши.

— Ваш желудок ворчит от голода? — Он вздохнул. — Что касается меня, то я не нуждаюсь в пище, как и во сне. Я уже давно миновал тот возраст, когда трехразовое питание и восьмичасовой сон являются ежедневной потребностью. Теперь, смежая веки, я не засыпаю. Я грежу наяву о полях сражений и реках крови, о политических переменах, о проблемах коммунистических сил. Я слышу голос народа Китая, взывающий ко мне. Благодаря привычке или возрасту, не знаю сам, мой отдых длится всего лишь короткое мгновение. Впрочем, мне не кажется, что это имеет хоть какое-либо значение. — Он махнул костлявой рукой, — Однако не мешкайте. Не позволяйте моей болтовне помешать удовлетворению вашего желудка. — Он снова закряхтел. — Не заказывайте мне сегодня креветок, не надо. Просто парочку чжао цзыи все.

Выполняя просьбу старика, Чжинь Канши заказал для него поджаренные клецки, а сам выбрал рыбу, запеченную целиком, и для них обоих мао тай —алкогольный напиток китайского производства. Бутылка почти тут же появилась на столе. Официант наполнил бокалы и оставил посетителей одних. Чжинь Канши предпочел бы не ограничиваться одним блюдом, однако, заказав в присутствии Хана что-либо еще, он рисковал проявить к нему неуважение.

— Скажите, Чжинь тон ши, — промолвил Хуайшань Хан, — снилось ли вам что-нибудь прошлой ночью?

Чжинь Канши уже успел привыкнуть к манере старика задавать кажущиеся странными и неожиданными вопросы.

— Да, мне снились сазаны, резвящиеся в чистом ручье. Их чешуя была золотистой и, когда свет попадал на нее, сверкала множеством крошечных солнц.

— Гм-м-м, — задумчиво промычал Хуайшань Хан. — Это хорошее предзнаменование.

Сеть тонких морщинок покрывала его лицо. Многочисленные темные пятнышки усеивали его бледную кожу на щеках и ладонях.

— Сазаны символизируют Китай, — продолжал он. — Или, точнее, народ Китая. Златокожих людей.

Он закивал головой, мотавшейся, точно тяжелый шар на тонком стебле шеи. Эти кивки выглядели со стороны на удивление странно из-за позы, в которой приходилось сидеть Хуайшань Хану: одно плечо было выше другого. Чжинь Канши слышал, будто его собеседнику много лет назад довелось пережить перелом позвоночника.

— Это хорошо. — Хуайшань Хан задумался. Его глаза затуманились. — У вас есть дети? — вдруг осведомился он странным, неровным голосом.

Чжинь Канши вздохнул про себя. Старик не только знал, что у него есть дети, но и их количество и даже сколько им лет и как зовут каждого. Более того, Хану неоднократно доводилось видеться с ними. Тем не менее, Чжинь Канши сообщил ему, точно заученный наизусть отрывок из сутры, имена и возраст своих шестерых детей.

Хуайшань Хан молча кивал головой, точно выслушивая все это впервые. Потом, как бывало это всегда, он промолвил:

— Иметь детей — это счастье, Чжинь Канши. — Всегда, произнося эту фразу, он называл Чжинь Канши полным именем. — Дети — самое главное в жизни. В течение долгих лет после смерти первой жены я пытался завести потомство. Я женился еще трижды, а один раз завел любовницу с прозрачной кожей. Я пережил их всех, но мне нечем похвастаться. Ни одна из них так и не забеременела от меня. Эти доктора!.. Чуму и сифилис каждому из них! — воскликнул он, впервые оживившись за весь вечер. — Ни один из них не мог сказать мне ничего вразумительного. Я сам был здоров и мог зачать ребенка чуть ли не в восемьдесят лет. Мои женщины не страдали бесплодием. И все же у меня нет детей. Вам неведомо, что это такое, Чжинь Канши. На вас, в отличие от меня, не лежит проклятие.

Чжинь Канши уловил блеск в уголках глаз собеседника. Уж не слезы ли это? —удивленно подумал он. Впрочем, по здравому рассуждению, особо удивляться не приходилось. Мысль о потомстве беспрестанно преследовала Хуайшань Хана.

Даже гибель злейшего врага не могла внести покой в его беспокойную душу. Хуайшань Хану было мало смерти Ши Чжилиня. Он хотел уничтожить и его сына. Единственного оставшегося в живых наследника.

— Меня не занимают мысли о детях, — осторожно промолвил Чжинь Канши. — Мое внимание приковано к другим вещам. Например, к обстановке в Гонконге.

Хуайшань Хан закряхтел.

— Гонконг. Еще одно вечное бедствие! Этот зловонный рассадник капиталистической заразы явится причиной падения Китая. Будь Чжилинь проклят десять тысяч раз за то, что отправился туда! Какие злые духи затмили его разум настолько, что он поверил, будто средства для спасения нашей страны следует искать там! Как часто и как глубоко заблуждаются люди... даже самые влиятельные. Такие, к чьему мнению прислушиваются, чей авторитет является достаточным доказательством достоверности их слов.

Он грустно покачал головой.

— Ши Чжилинь считал себя избранником небес, стражем Китая. — Он кисло улыбнулся. — Что за идиотское представление о собственной роли! Что за вздор вся эта мистическая трескотня. Подумать только, избранник небес! Он отослал членов своей семьи в Гонконг и хотел передать в их руки свою власть и, надо сказать, власть обширную. Передать ее за пределы Китая. Что бы мы ни делали и ни говорили сейчас и в будущем, одно совершенно ясно: Гонконг навсегда останется Гонконгом. Тем, во что превратили этот остров заморские дьяволы. Порча проникла слишком глубоко в его почву. Пытаясь изменить там что-то, мы просто потеряем время. Гораздо лучше пресечь всякие отношения с ним и забыть даже о самом его существовании.

Еда, принесенная несколько минут назад, остывала на тарелках, однако Хуайшань Хан не обращал на нее внимания. Чжинь Канши, мучимый голодом, также не притрагивался к своей рыбе. Он не мог приступить к трапезе, не дождавшись, пока это не сделает старший, и еще белее непростительной ошибкой с его стороны стало бы напоминание старику о столь очевидной вещи. Поэтому он молчал, продолжая слушать собеседника. Впрочем он не возражал, ибо находился в присутствии человека, обладавшего грандиозной, чуть ли не ощутимой на ощупь, властью. Ради этого Чжинь готов был терпеть — и терпел — гораздо большие страдания, чем муки голода.

— Почему Джейк Ши все еще жив? — осведомился Хуайшань Хан. — Почему месть, задуманная мной, до сих пор не осуществлена?

— Полковнику Ху требуется больше времени, чем предполагалось, — ответил Чжинь Канши. — Он утверждает, что процесс созревания нашей ягодки наталкивается на серьезные трудности. — Он внимательно наблюдал за выражением лица Хана. — В любом случае, с самого начала было ясно, что, имея дело с человеческим мозгом, невозможно выдерживать жесткий график. Вы говорили...

— Я итак уже жду слишком долго! — рявкнул Хуайшань Хан. — Передайте это полковнику Ху!

Хуайшань Хан все больше и больше утрачивал способность ориентироваться во времени и окружающей обстановке. У Чжинь Канши подчас складывалось впечатление, что он вообще живет в ином мире. С каждым днем рассудок старика все заметнее замыкался в себе. Однако, в таком случае, откуда же бралось его неизмеримое могущество? Он обладал богатством, подлинные размеры которого не мог представить себе ни один из знакомых Чжинь Канши. Что служило источником этого богатства? Чжинь Канши чувствовал, что не успокоится, пока не отыщет ответ на этот вопрос.

— Мы должны дорожить нашей лизи, — промолвил он.

—В этом, как мне кажется, у нас нет разногласий.

Хуайшань Хан улыбнулся.

— О, да. Именно дорожить нашей крошкой.