Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

– Тагая позвать.

Привели проводника. Тот стал по левую руку атамана, глядя на соплеменника безразлично. Одежда его носила следы недавнего боя, черная кровь пятнала меховой тулуп, лицо украсилось длинной царапиной через всю щеку.

– Пошто на нас напали? – спросил Замятня у вогульского воеводы. – Ваши князья уж сколько ясак белому царю платят… Толмачь, – бросил он Тагаю.

Тот послушно и без всякого чувства перевел сказанное. Пленный поднял голову, сверля атамана внимательным взглядом черных, как бусины, глаз. Наконец он заговорил, сбивчиво и невнятно.

– Священный обет его рода – оберегать эту землю, – перевел Тагай. – Запретная земля. Для вогула. Для русского. Для всякого. Древняя земля, злая.

– Чего ж тогда беглых пропустили? – спросил атаман. – Четверых, что колокол с собой волокут?

Воевода закашлялся, сплюнув кровью, ответил.

– Говорит, что мы им стража, в пути их оберегаем.

– Брешет, поганец. Как мы их охраним, коли позади идем? Скажи, пусть не врет! Скажи, что я из его спины ремней нарежу… Что их не тронули…

– Погоди, Тихон Васильевич, – вмешался Скрябин. – Тагай, спроси его, кто тех вогулов, что мы видели, убил?

Проводник перевел. Черным от крови ртом воевода улыбнулся, залопотал глухо.

– Говорит, что белым колдунам земля помогает. Говорит, что если мы не с ними – то горе нам. Что тех, кого стрелы вогулов забрали, счастливее тех, кому дальше идти придется.

– Помешался, нехристь, – мотнул бородой Замятня.

– Погоди, – остановил его Лонгин. – Спроси, что это за земля такая. Почему злая?

Тагай спросил – да только пленный уже не ответил. Скорчившись, он бормотал что-то бессвязное, раскачиваясь вперед-назад, руками плечи обхватив. Казаки стали его толкать, в грязь повалили, да без толку.

– Что он бормочет? – вцепившись в рукав Тагая, прошептал Скрябин. Проводник замотал головой:

– Не разберу. Не разберу. Смерти просит. Прощения у богов своих. Еще что-то.

– Тащите к костру, – распорядился Замятня. – Сейчас пятки подпалим – мигом образумится.

– И Марфу привести, – крикнул своим Лонгин. – Быстрее!

Вогульского воеводу казаки пытали крепко. Огнем и железом, веревкой и водой – всем, до чего рука дотягивалась. Справно пытали, сноровисто. А воевода молчал, точно глотку воском ему залили.

Приволокли и Марфу. Во все глаза баба смотрела, как с воеводы живого кожу сдирают, огнем жгут, веревками вытягивают. Смотрела без страха, наоборот, аж слюни по подбородку пуская.

– Чего лыбишься, кикимора? – один из стрельцов прикладом приголубил бабу. Та засмеялась визгливо:

– Сладко мне, служивый, ох и сладко! Смотри, как кровушка его в землю уходит! Видишь?

Скрябин ее за подбородок ухватил и к себе развернул. Прошипел:

– Ты о себе подумай. Сама на его месте будешь! Мало тебе того раза было?

– Ой, напужал! – поросенком повизгивала Марфа. – Ой, боюся!

– Забоишься у меня, змеица! И юродствования твои не помогут!!! – Лонгин ударил ее по щеке. Голова дернулась, на бледной щеке остались темные разводы от грязной пятерни. – Я спрашивать буду, а ты – отвечать. Ладно отвечать, складно. А не то…

Умолкнув, Марфа пялила на него зенки. Скрябин вздохнул, дух переводя, потом продолжил, спокойней уже:

– По какому колдовскому наущению сюда беглые подались? Какое непотребство замыслили? Знали про то, что земля эта вогулами заклятой почитается?

– Знали, соколик, знали… То им колокол нашептал! Без языка, а говорит, без ушей, а слышит!..

– Колокол? Или вогул какой? Что за колдовство затеяли?!

– Колдовства никакого, только молитва смиренная и послушание великое… За Кривду большую, грех смертный, рабоцарем учиненный… Порвалась ниточка, урвался род царский, богопомазанный! Быть теперь беде великой, несрече злой!

– Кликушества, – Лонгин сжал пальцами горло бабе, – свои оставь. Мне с них проку нет, одно озлобление. Говори добром: что беглые твои сотворить собираются? А иначе – висеть снова тебе на дыбе! Только в сей раз милосердия христианского я не явлю, а велю шкуру с тебя драть, а мясо – огнем палить!

– Колокол, – хрипела Марфа, придушенная, – колокол тот о великом поругании возопиет. И пробудится земля, где тонка, в день преступный, в день черный! Разверзнется черная твердь, жирная да густая, как лоно материнское. Стадо свиное на зов идет – и Волею Вышней вновь в то стадо войдет Легион!!! Пробудит звон безъязыкий Черно коз…

Лонгин с силой зажал рукою рот юродивой, так что губы о зубы порвал, а Марфа гукала и ыкала, боли точно не чувствуя. Поднял глаза, испуганный взгляд стрельца на себе поймав.

– Кляпом хайло ее поганое заткни, – прохрипел, – да палкой угости, чтоб смирнее стала.

Юродивую волоком оттащили. Она дергалась, как в падучей, выла неистово сквозь заткнутый кляпом рот, и стрельцы, бледные от страху, не смели руку на нее поднять. Тяжело дыша, Лонгин повернулся к Замятне. Вогульский воевода лежал тут же, бездыханный.

– Перестарались, охламоны, – скривился атаман. – Крепкий, черт – не пикнул ведь даже. Даже когда глаза ему выдавливать стали. Что ж то деется? Нешто в этой поганой глуши одни полоумные обретаются?

– Ты Марфу слышал, Тихон Васильич? – спросил Скрябин.

– А что ее слушать? Юродивая, как есть. Что нам со слов ее?

– А то, – ощерился полусотенный. – То, что не одна она такая! И четверо те не просто так пошли и колокол выкрали с темным умыслом, для колдовства злокозненного… Да и вогулы не оттого на нас напали, что жить расхотелось. Куда идем, атаман? Что в конце пути ждет нас?

– Вот и ты, Лонгин Ларионович, по-ихнему заговорил, – покачал головой казак. – Молитвой себя укрепи да саблю поближе держи. Небось сладим…

– Какой день-то сегодня?

– Кажись, четырнадцатый. Мученика Исидора…

– Завтра, выходит, пятнадцатое?

– Выходит, что так.

– В день сей, тому четырнадцать лет, был в городе Угличе невинно убиен царевич Дмитрий, последний в царском роду…

Замятня нахмурился, ближе к полусотенному подвинувшись.

– Ты, служилый, хоть и в тайге, а думай, что говоришь! Всем то известно, что царевич малолетний страдал падучей. В свайку играл и в припадке сам себя той свайкой и умертвил. Про то и князь Шуйский, царем Федором на дознавание посланный, свидетельствовал…

– Федор уж семь лет как преставился, – сказал Лонгин тихо. – А царь Борис шапку Мономаха не примерил бы, коли Дмитрий был жив…

– Не вводи, Лонгин Ларионович, во искушение! – глухо, как пес, проворчал Замятня. – Мы, хоть от Москвы и далече, а все царю – верные слуги! Крамольные речи…

– Не о крамоле и не о бунте речь моя, – покачал головой полусотенный. – А о том, что Марфа юродивая вещала. Смекай, атаман, – если и верно кровь царевича злым умыслом пролита была? Святая кровь! Смекаешь?!

Горячий его шепот точно жаром огненным обжигал лицо старого казака. Замятня глядел в глаза Скрябину и видел чертей, что плясали в них