Виктория - Ромен Звягельский

— Гут нахт, — крикнул он.

Вика кивнула и помахала ему в ответ, ей еще захотелось что-нибудь крикнуть ему и по какому-то наитию, с подсказки какой-то проснувшейся в ней Природы, она закричала, глядя в его глаза:

— Ауфедерзейн! Завтра! Завтра! Морген!

И она показала пальцем на то место, где она стояла.

Роза Блюм готовилась к свадьбе. Посаженой матерью со стороны невесты должна была бы стать сестра Марта, но на таких сроках женщина боялась выходить из дома, не то, чтобы отстоять мессу в соборе.

Торгау премиленький городок, предки Розы по материнской линии жили здесь с незапамятных времен, но вот родственников, кроме сестры в городе у Розы не было. Подруги не годились на роль посаженой матери, да и не хотели, соревнуясь друг перед другом в щегольстве и медлительности старения. Монике перевалило за тридцать, но она только напряглась, когда Роза повела речь о насущной проблеме, и той пришлось даже не заикаться о своей просьбе.

Отец написал из Бельгии, что брак дочери одобряет, но взять отпуск не сможет. Сейчас самая работа. В Бельгии только-только наладился новый германский порядок. Он прислал на свадьбу дочери семена голландских тюльпанов — целое ведерко, и еще целый контейнер фарфоровой и металлической посуды. Роза была на верху блаженства. Она придумала одну хитрость и упросила Эриха дать ей в помощь двоих-троих заводских девушек, разрешив им помочь ей в оформлении дома.

— Но, цыпленок, я не имею права решать такие вопросы. И вообще, никогда не проси меня превышать служебные полномочия и подставлять свой зад.

Роза надула губки и предложила использовать девушек прямо на заводе.

— Там есть у вас одна затравленная. Она хорошо рисует. Могу я по крайней мере принести материал и попросить нарисовать мне праздничные плакаты.

— Попросить? Слушай, решай эти вопросы без меня!

— Хорошо, пупсичек, не сердись, — Роза прислонилась к своему жениху и отправила в рот очередное суфле, — Народу будет — прорва. Я смогу не работать после свадьбы?..

На следующий день Роза подвела Вику к своему столу и показала ватман и краски.

— Рисуй розы и вот эти слова! Будет некрасиво — отправлю в цех горячей обработки, там тебя перекуют, цыпленочек!

Вика расположилась на кафеле возле входа в женский туалет.

Весь день она рисовала плакаты на свадьбу Тоггарда. Но думала она о своем новом знакомом. Она не спала всю ночь и представляла себе его лицо, улыбку и голос, она долго разговаривала с ним на языке сна и к утру знала о нем все. В груди ее горело нетерпение, она мучилась медлительностью солнца и страшилась, что молодой человек не прийдет сегодня на встречу.

Вечером вымыла голову мылом, которое предложила ей Татьяна из Москвы, она стащила его у Фаины, потом она долго смотрела в зеркальце, пока Валя не зашевелилась на своей полке.

— Надень ее бусики. Вот — на.

С этими словами она раскрыла ладонь и протянула лежащие на ней деревянные бусики Лены. Ее ладонь дрожала от слабости и вскоре упала на колено. Валя была все так же подавлена и заторможена, но Вика чувствовала, что Валя не осуждает ее.

— Ничего, Лялечка, мы еще покажем этим фрицам, они нас еще будут помнить. За Лельку, за всех. Наши отцы их знаешь как гнать будут! Аж, до самой Африки. Ты только очнись, Валечка, очнись! Не пугай меня! А то я зареву сейчас, Валя! А мне нельзя! Меня человек ждет! Он хороший, Валя! Он светлый!

Жака нельзя было найти в этой толпе. Нет, совершенно невозможно. В августе темнело поздно, но и при свете дня в такой неразберихе и толкотне нельзя подойти к проволоке, нельзя найти друг друга.

— Виктория!

Все подняли головы и взглянули в небо!

— Виктория! Это я, Жак! — и он посвистел.

Лишь по свисту она выискала его спокойные глаза. Они пошли вдоль спин своих солагерников, не отрываясь друг от друга сердцами, пока не обнаружили пустое пространство у столба.

— Здра-а-атвуй, — сказал он по-русски и смутился, — Виктория!

Она поразилась тому, что это была она, и она разговаривала с человеком, роднее которого не было на свете, и одновременно более далекого, чужого и непонятного, невероятного — тоже не было, он не мог вот так вот просто войти в ее жизнь, он вообще не мог оказаться в соседнем лагере и жить здесь, поблизости от нее все это время, которое она упустила! Не могло быть, чтобы так внезапно открылась ей тайна любви, о которой она еще ничего не знала, которая поглотила ее полностью, давая силы выжить, и цель — для чего выжить.

— Ты — мой человек! — произнесла она, радуясь тому, что может говорить по-русски все, что хочет, не волнуясь, что он поймет.

Ведь главное для нее сейчас было — отдать всю свою нежность этому грустному улыбчивому молодому мужчине, который любит смотреть исподлобья и держать руки в брюках, который курит самые замечательные, самые лучшие в мире самокрутки и так уверенно курлыкает что-то в ответ по-бельгийски, или по-голубиному, или на языке любви?.. Она не знала, но больше не боялась ничего на свете, даже жизни!

Якоб в неволе

«Милый Жак, сыночек, — писала Барбара Смейтс в своем первом письме, Пишу тебе, и сердце мое сжимается от постоянной тоски, зачем тебя нет с нами. Папа вернулся, Жак. Он измучен и очень болен, но врач, муж Полетт, Денис, говорит, что внутренних повреждений нет, папа быстро пойдет на поправку. Элиза работает в аптеке, ей неплохо платят, но этого хватает только на оплату квартиры и угольные брикеты. Отец стал совсем замкнутым, мне целыми днями приходится молчать и скоро я разучусь говорить совсем.

Когда ты ушел, Элиз ходила на остановку. На ее глазах пришел транспорт — ты понимаешь — и девушку увезли. После Катарина сказала, что и ее возили. Там она узнала, что наша милая девушка во всем призналась, и ее отправили далеко, и теперь она уже, наверное, в мире ином. Крепись, сыночек, она сделала для тебя все, что могла, теперь ты можешь свободно возвращаться на родину, тебе нечего бояться. Мы все ждем тебя, особенно твоя мама, которая любит тебя больше всего на свете. Сердце мое разрывается в разлуке с тобой. Возвращайся, мой ненаглядный мальчик, дай прижать мне тебя к своей истерзанной груди, жизнь моя».

Жак находился в лагере под Торгау три года. Целый год рабочим из Бельгии морочили голову в переселенческих лагерях, в лагерях распределительных, пока не остались они совсем без документов и без еды, и теперь от них требовали отработать в счет великой Германии и еду, и дорогу в оба конца, и одежду, и ночлег, и собственно, отдать все долги за подвиг нацистской армии «освободившей» маленькую пугливую страну Бельгию от большевизма.

За три года, начиная с мая сорокового, фашистская Германия вывезла из этой маленькой страны около трехсот тысяч молодых крепких парней, весь генетический фонд Бельгии на каторжные работы в нацистских лагерях трудового перевоспитания.

Ему было нескучно жить. Бельгийским и французским рабочим, жившим в лагере, разрешалось свободно перемещаться по территории, покупать на небольшую зарплату себе сигареты и еду, им привозили фильмы, но они также не могли ослушаться надзирателя, не могли выйти из строя по дороге на заводы, не могли выходить за ворота лагеря.

Одним из развлечений в лагере были походы к парикмахеру Якобу. Случалось ему стричь и обитаемые кудри: в самом начале в лагерь завезли вшей.

Якоб плыл по течению и все еще не мог понять в какую сторону его несет, а в какой стороне берег. Он только начинал догадываться о том, что грязный селевой поток, в который он попал — был злом. Он старался не думать о том, как варварски его обманули, зазвав на работу в Германию, посулив горы злата и райскую жизнь. Если таким был немецкий рай, то почему в нем удерживали насильно за колючей проволокой, неужели это точное подобие небесного рая? и почему тогда так горько плакал тот ангел, которого Жак увидел в «соседнем раю?»

— Вот, Валя, посмотри, — Вика протянула маленький листочек, на котором был нарисован портрет, — Возьми себе на память.

Валя опасливо поглядела по сторонам и свесила ноги с полки.

— Это же Лена моя!

Она бережно взяла портретик.

— Похоже? Я стащила у Розы целый лист ватмана. Подвязала к себе в туалете. Он теперь под матрацем, разглаживается. Хочешь, я и тебя нарисую?

Валя, не отрываясь от портрета, произнесла:

— Немного позже, потом… И этот портрет забери, сохрани. Ни к чему мне он теперь. Пропадет.

— Хорошо, только ты вот что, ты можешь ради меня одну вещь сделать?

— Могу.

— Пойдем на площадку. Один только разочек сходим, ну пожалуйста. Там Луи, он каждый вечер приходит.

— А твой?

— Жак? Жак очень хороший.

Вике казалось, что нельзя рассказывать про Жака. Ей хотелось защитить его от обсуждений, от болтовни, даже от Вали. Что-то черное, засасывающее было теперь в ней, как в колдунье, как в каждом убогом человеке.