Виктория - Ромен Звягельский

Из глаз Вики лились слезы, но она не могла кричать. Ей казалось, что она и не присутствовала больше на этой планете, и уж во всяком случае больше не будет присутствовать, не хочет, не может…

— А Эрих Тоггард через месяц женится на Розе, — вдруг выговорила она, и Валя, закусив нижнюю губу, пошла спокойно, больше не пытаясь оборачиваться.

Мысль о смерти порой оказывается спасительней, чем мысль о жизни. А мысль о мести сильнее мысли о смерти.

Она шла по аллее лагеря за спинами других девушек, которые упорно двигая бедрами и лопатками, темной, угрюмой массой шли на площадку.

Вику обдувал вечерний ветерок, она щурилась мокрыми ресницами, и не могла избавиться от образа Лены, Леночки, стоявшего перед глазами. Неужели ее не было больше, неужели она не жила больше на Земле, не распахивала свои огромные лучезарные глаза, не обнажала в улыбке свои белые ровные зубы?! «Так не должно было быть! — вертелось в голове, — Так не должно было быть! Этого просто не может быть! Что-то здесь не так!»

Но к сожалению, это было так. Начальник лагеря собственноручно откинул брезент с грузовика, взял двумя пальцами голову мертвой Лены за виски и зачем-то пошевелил ее из стороны в сторону.

— Хороший выстрел, Шульц! С вами можно ходить на селезня! Убрать!

Награда

Вика не могла сломить болезнь Вали. Она укоренилась в ней, пустила свои шупальца во все атомы ее души. Валя уже несколько раз просила, чтобы ее оставили в покое. И теперь, боясь, что не выдержит своего горя, Вика шла на площадку.

Она вспомнила о друзьях Лены, о Лионе в одной жилетке, о Мишеле, о Луи, который, наверное, ждал Валю, беспокоился о ней, Вике самой очень нужно было сегодня с кем нибудь поговорить, попросить о помощи и сострадании.

Она оказалась у площадки рано, хотя и шла медленно: другие бараки еще отдыхали и готовились к вечернему свиданию. Вика готовиться не стала, надела поверх своей серенькой робы, кофту, подпоясалась, загладила разлетевшиеся кудряшки назад ото лба и пошла по лагерю, как по своему владению: гордо подняв голову навстречу ветру.

Она издалека увидела, что с той стороны народу мало. «Ну, и пусть, подумала она, — Погуляю. Подожду. Лена тут стояла, кричала „салью“».

Вика перемешивала в сознании реальность и воспоминания, словно душа Лены была еще с нею, почти осязаемая, ласковая, веселая, легкая душа.

Вика пошла вдоль колючей проволоки влево. Отдельные девушки стояли у ограждения, переговариваясь со своими визави. Вика почти не смотрела на ту сторону. Ни одного знакомого француза она не увидела. Там стояли парни, они переговаривались между собой, обсуждая то, что произносили русские из лагеря «Фогельгезам», пытаясь общими усилиями перевести, потом взрывались раскатистым молодым смехом, а вместе с ними смеялись и русские заключенные.

Вика всем своим разумом жалела Лену. Она жалела, что Лене теперь уже так не смеяться, что Лене теперь не ходить на завод, не спать рядом, на соседней койке, не вспоминать родных, не видеть этой красивой ночи. Но Вика жалела живого человека. А человека больше не было на Земле. Слезы катились по ее щекам и соленые рыдания вырывались из груди.

Она успокаивалась, шла дальше, не поднимая глаз, выжидая время. Ей было одиноко и страшно в этом мире, который больше не притягивал ее своим земным притяжением.

Она посмотрела за проволоку и вдруг увидела глаза. Это были голубые добрые глаза и они смотрели на нее. Совсем близко, словно коридор колючей проволоки сузился и приблизил того, кто стоял на том конце вечности.

Вика повернулась к решетке и взялась за нее своими маленькими ладошками, попав между остриями. Она не могла оторваться от этого лица.

Мужчина неловко кивнул ей головой, втянув шею в плечи. Он показал пальцем на свою щеку, давая понять Вике, что он видел ее слезы. Вике вдруг стало нестерпимо жаль себя и она снова зарыдала, притягивая к себе колючую проволоку, она бы и разорвала ее, если бы не окрик охранника, стоявшего с собакой в самом конце коридора.

— Не надо плакать, — сказал Жак на фламандском языке, — Пожалуйста, успокойтесь, милая, добрая девушка, не плачьте, все пройдет, я прошу вас.

Вика не узнала язык. Она не слышала еще такой смешной речи, было похоже, что у мужчины во рту ириска. И она улыбнулась.

«Она совсем юная, какая она юная и неловкая, ребенок, нежный цветок. Как смущенно она улыбается, какая трогательная складочка над губой образуется у нее при улыбке, ее бархатные загорелые щеки покрыты влагой, а ресницы слиплись, как листья ивы после дождя. О, это божественное чудо, явившееся мне после четырехлетнего ненастья!»

— Что? Что вы говорите? — поедая его глазами, спросила Вика, — Вы что-то говорили? Что вы говорили?

— Я не… — Жак попытался начать по-немецки, но смущенно запнулся, — Вы понимаете?

— По-немецки я понимаю, — кивнула Вика и вдруг поняла, что вся ее жизнь, все ее спасение, вся ее надежда и радость — в этом человеке, пролепетавшем непонятные клокочащие слова ласки в этой пустыне одиночества.

— Стойте, — сказал он снова по-немецки, вспомнив команду надзирателя «стоять».

Он постарался смягчить свою просьбу просящей улыбкой. Вика, как на необитаемую планету, заглядывала в его лицо, и все ей было интересно в этом лице, и высокий лоб и брови расширяющиеся у висков и светлые глаза, греющие ее измученную душу.

— Они, — Вика показала пальцем в сторону лагеря и сглотнула комок, фрицы, нацисты — они убили мою подругу. Да, да, они убили ее, они убили ее.

Она тыкала в пространство позади себя пальцем и жаловалась, как жалуются обиженные первоклассницы своим воспитателям, ей хотелось проткнуть воздух и разодрать его.

— Милая девочка, — снова залепетал по-фламандски Жак, — да как же они убили? как же убили? они убивают вас? они могут убивать вас? и тебя? но я не хочу, чтобы ты умирала, ты должна жить, не смей думать о плохом, живи, живи!

— Я не понимаю, — сказала Вика по-русски, — Как тебя зовут?

— Меня? Как меня зовут? Якоб Смейтс.

— Яков Смейс?

— Да-да, Якоб Смейтс, Жак, — он прижимал к своей груди ладони, — Жак.

— А я Виктория.

— Виктория, — кивнул он, а потом понял, что это не про победу, что это имя, — Тебя зовут Виктория, это твое имя?

— Вика, — она была рада, что этот человек был так сражен звучанием ее имени, показала на себя, — Виктория.

— О! Это чудо! — он покружил в воздухе длинными тонкими пальцами.

— Я хочу найти французов, Мишеля, Луи, Лиона, ты знаешь их?

Он, совершенно бесшабашно радуясь и по-младенчески улыбаясь открытым ртом, мотанул головой.

— Я из Бельгии, из Антверпена. Я арбайтер.

— А я с Кубани. Казачка.

— Куба?

— Кубань. Тихий Дон, понимаешь?

Мужчина удивлено ждал чего-то. Оказалось, что два человека, разговаривающие на разных языках, могут найти способ понять друг друга.

— Имя подруги? — спросил Жак и увидел, как у Вики снова забегали глаза.

— Я не хочу, чтобы она умирала! Ее звали Лена!

Вика замотала головой, и он протянул руку сквозь скальпели колючек:

— Не плачь! Донт край! Найн!

— Как же теперь жить без нее!

Вскоре Вика увидела знакомые лица. Группа мужчин спускалась к низинке, в которой была площадка арбайтеров, с возвышенности, где располагался первый, белеющий в сумерках хозблок. Этот дом утопал в старых раскидистых деревьях, да и над той площадкой свисали низкие ветки то ли ясеня, то ли тополя.

Сзади нее уже стояла толпа женщин и девушек, она и не заметила, что вокруг поднялся галдеж, ей казалось, что кругом тихо. Она крикнула Лиону, и многие головы повернулись к ней. Жак пошел навстречу французам и что-то сказал им. Вика видела, как что-то белое упало во тьму, потом группа мужчин расступилась. На земле, обнимая взгорок, лежал какой-то человек и бил кулаком землю. Это и был Лион. Мишель сел рядом на кочку и смотрел в сторону. Остальные стояли кружком и молчали.

Только Луи подошел в тот вечер к Вике.

Он спросил ее по-немецки, что произошло.

— Мы шли с завода. Лена пошла на поле. Ее убили.

Луи был угрюм и задумчив, его большая нестриженная голова то и дело опускалась и покачивалась.

— Валя?

— Она спит, — ответила Вика, сложив ладони лодочкой, — Там. Мне надо к ней.

Вике пришло в голову недоброе. Снова стало неспокойно на душе. Она простилась с Луи и поискала взглядом своего нового знакомого. Это не может так закончится. Ведь взгляд этого мужчины пробирал ее до косточек, к нему, к этому взгляду хотелось припасть, прилипнуть, не отрываться, а смотреть, смотреть…

Голова Жака высунулась из толпы, его оттеснили в задние ряды. Он помахал Вике и виновато улыбнулся.

— Гут нахт, — крикнул он.