Честь - Элиф Шафак

К этому времени Пимби поняла, что ей необходимо вмешаться и прогнать его прочь. Но каким образом это сделать, не выходя из границ вежливости? Покусывая губы, она решала этот вопрос.

– О, если вы одобряете мое намерение, надеюсь, вы все же поможете его осуществить, – сказал Элайас. – Это будет благое дело. Видите ли, я повар, и каждый день кто-нибудь из клиентов жалуется, что в супе плавает волос.

– Я бы с удовольствием, – расхохоталась Рита. – Но на половину двенадцатого ко мне записана клиентка.

– Я его подстригу, – подала голос Пимби.

Рита и Элайас одновременно повернулись и уставились на Пимби с таким недоумением, будто она была заговорившей табуреткой.

– Я его подстригу, – повторила Пимби, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее.

Стричь ей уже приходилось. Хотя Пимби не училась на парикмахера, но она много наблюдала за Ритой и понимала, что к чему. Вот уже несколько лет она практиковалась на своих детях, в первую очередь на сыновьях, и, что называется, набила руку.

– Хорошо, договорились. – Рита и пожала плечами, давая понять, что снимает с себя всякую ответственность. Она собиралась что-то добавить, но тут зазвенел колокольчик и в салон вошла клиентка.

Рита направилась к ней с распростертыми объятиями:

– Маргарет, как я рада вас видеть!

Тем временем Пимби усадила Элайаса в кресло в дальнем углу комнаты и одними губами прошептала:

– Зачем вы пришли?

– Я должен был вас увидеть.

– Нет, не должны! – заявила она тоном обиженного ребенка, накинула ему на плечи пеньюар и принялась увлажнять его волосы, брызгая из баллончика.

Элайас заметил, что руки Пимби дрожат – так сильно ее взбудоражил его визит. Ему так хотелось обнять ее за плечи и извиниться за свой поступок, что он с трудом сдерживал это желание. Но хотя он искренне сожалел о своем промахе, удовольствие быть рядом с ней перевешивало раскаяние. Перед ним висело овальное зеркало, и, глядя в него, он наблюдал за каждым ее движением. Наслаждаясь ее прикосновениями, он закрыл глаза, а когда открыл, встретил в зеркале ее изучающий взгляд. Слова, которые она произнесла, противоречили полыхающему в ее глазах интересу:

– Я вас подстригу, но больше никогда сюда не приходите.

– Договорились. Обещаю, что больше никогда не приду.

Немного успокоенная, Пимби первый раз улыбнулась:

– А как вас подстричь?

– Понятия не имею.

Элайас всю жизнь носил волосы примерно одной длины и только сейчас осознал, что не готов изменить свой стиль. Тем не менее он бодро заявил:

– Сделайте меня красавцем, если только это возможно.

– Вы и так красавец, – пробормотала Пимби так тихо, что он чудом ее расслышал.

С другого конца комнаты долетел смех. Рита и ее клиентка смаковали последние сплетни.

– Я должен вам кое-что сказать.

– Что? – напряженно спросила Пимби.

– Ну… понимаете ли… мне хотелось бы узнать вас лучше, проводить с вами больше времени. Но если вы против, скажите прямо, и я исчезну.

Пимби заморгала, щеки ее слегка побледнели. Прошла целая вечность, прежде чем она выдохнула:

– Не надо… исчезать.

Элайас высунул из-под пеньюара правую руку и так, чтобы никто не заметил, пожал правую руку Пимби. Он прикасался к ней не впервые, но все прежние прикосновения были случайными или же вызывали у него приступ смущения и паники. Теперь он сжал ее руку крепко, как человек, падающий в пропасть, сжимает веревку. Она не стала вырываться, хотя он, наверное, причинил ей боль. В этот миг оба испытывали одинаковые чувства: смятение, растерянность, радость. Ее рука трепыхалась в его ладони, как пойманная птичка.

Прошло несколько секунд, прежде чем Пимби освободила свою руку и спросила:

– Так как все же вас подстричь?

– Сделайте меня похожим вот на него, – усмехнулся Элайас.

Проследив за его взглядом, Пимби увидела на столике неподалеку раскрытый журнал, со страниц которого сиял ослепительной фарфоровой улыбкой загорелый голливудский красавец атлетического сложения.

– Вот на этого? – хихикнула Пимби. – Не знаю, получится ли.

– Уверен, получится. Я всегда хотел выглядеть как знаменитость.

Пимби взяла журнал и принялась изучать фотографию. Она прекрасно понимала: красавчик-актер здесь ни при чем, и Элайас просто тянет время, чтобы побыть с ней подольше. В течение следующего получаса она не проронила ни слова, сосредоточенно работая ножницами. Он тоже не пытался завязать разговор. Каждый раз, когда Рита бросала взгляд в их сторону, она видела одну и ту же картину: Пимби работает, сдвинув брови, а странный посетитель листает журнал.

Закончив стрижку, Пимби дала Элайасу зеркало, чтобы он мог увидеть себя сзади. Он подавил сокрушенный вздох, стараясь скрыть, насколько его шокировали коротко стриженный затылок и открытая шея. Когда Пимби сняла с него пеньюар, он спросил как бы между прочим:

– Вы любите кино?

– Что?

– Я имел в виду, вы любите смотреть фильмы?

Пимби молча кивнула. В первые годы, проведенные в Англии, она несколько раз ходила с детьми в кино, но мало что понимала из-за языкового барьера. Актеры говорили слишком быстро.

– А почему вы спрашиваете?

Элайас поймал ее взгляд.

– Я оставил кое-что под баллончиком с лаком для волос, – тихо сказал он. – Это для вас. – Потом возвысил голос и добавил: – Отличная работа. Я очень вам благодарен.

Убедившись, что клиент доволен, Рита просияла. Обменявшись с ней любезностями, Элайас расплатился и ушел. Пимби стояла не двигаясь, уставившись на баллончик с лаком. Там лежал билет в кино: четыре часа дня ближайшей пятницы, кинотеатр в Ист-Финчли. Фильм старый. Черно-белый, немой.

Бесчестье

Лондон, 5 января 1978 года

Тарик являлся счастливым владельцем маленького магазинчика, распложенного на углу Куинсбридж-роуд. Шесть дней в неделю, двенадцать часов в сутки он торговал конфетами, чипсами, сухариками, газированными напитками, замороженными овощами, сигаретами и всякой всячиной. В магазине имелся также стеллаж, где были выставлены десятки газет и журналов – «Mayfair», «Men only», «Fiesta», «Knave», «Penthouse», «Club International». Тарик невольно хмурился, когда взгляд его скользил по некоторым из этих изданий. Эта страна просто рассадник непристойности: куда ни глянешь, всюду фотографии голых баб. Тарик всю жизнь не мог понять, какое удовольствие находят мужчины, пуская слюни над этими фотографиями. И уж тем более он не мог понять, почему женщины позволяют снимать себя в непотребном виде. Неужели у них нет никого из близких – отцов, мужей или братьев? Журналы подобного рода он держал в дальнем углу полки, за жестянками с тунцом и сгущенным молоком. Любители клубнички их все равно отыщут, но пусть эта гадость хотя бы не смущает невинные взгляды.