Замок Шамбла - Констан Геру

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Признайтесь в том, что вы знаете.

АРЗАК (подносит руки к шее, ко рту, ко лбу): Пусть меня разрежут на тысячу кусков, но я не скажу того, чего не знаю.

Его увели, а публика еще долго успокаивалась, взволнованная таким красноречием. Допросы закончились, и поднялся Бак. Его речь, в которой адвокат напомнил историю убийства, явилась лишь повторением фактов, известных читателю. Прокурор в свою очередь прочел обвинительную речь. Потом Лашо начал защищать подсудимого. Во время этой защитительной речи, в которой молодой адвокат доказал свой талант, Арзак, упоенный блеском этого красноречия, откровенно выразил свои чувства. Когда Лашо сделал паузу, чтобы немного перевести дух, Арзак разочарованно прошептал:

– Какая жалость! Как он хорошо говорил!

Бак возражает длинной и изумительно аргументированной речью. После новых возражений Лашо присяжные удалились совещаться и вернулись через тридцать пять минут. В огромном зале воцарилась мертвая тишина. Судя по лицам публики, можно подумать, что каждому из присутствующих грозит приговор, которого все с нетерпением ждут. На вопрос об умышленном убийстве присяжные ответили «да». О смягчающих вину обстоятельствах они умолчали.

Жаке Бессон был вызван выслушать приговор. Он осознал свое положение. Его взволнованное лицо, тревожный взгляд — все показывает, что он понял, что роковой час наконец настал и его участь будет решена. Он слушал чтение приговора и в своем смятении сначала не понял его смысла. Но когда прокурор потребовал смертной казни на площади в Пюи, тогда в Жаке Бессоне словно лопнули все пружины, лицо его покрылось смертельной бледностью, он машинально вытер глаза, на которые навернулись слезы, и, лишенный способности мыслить и чувствовать, он буквально упал на руки жандармов, которые увели его.

XXXVI

Придя в себя, Жак Бессон увидел, что оказался в тюрьме, а рядом с ним находились три человека, оказывавшие ему самую трогательную заботу и внимание. Это были две сестры милосердия и священник из Мартурэ. Пожилой кюре произвел на осужденного сильное впечатление, поскольку он видел в Жаке ребенка. В свою очередь, глядя на лицо старика, Жак Бессон вспоминал свои простодушные радости детства и юности со всеми душевными ощущениями, свойственными воспоминаниям о родине. Невольно вспомнив то время, когда душа его кипела жизнью, а будущее представлялось в самом радужном свете, Бессон много раз с невыразимым отчаянием спрашивал себя, действительно ли это он сидит в тюрьме, приговоренный к смерти.

– О, если бы вы знали! — обреченно шептал он. — Если бы вы только знали!

Когда наконец священник и сестры милосердия увидели, что осужденный успокоился и покорился своей участи, они оставили его, обещая вернуться и снова утешать его. Потом к нему пришел один из членов суда, предпринявший все усилия, чтобы уговорить его открыть тайну драмы в Шамбла. Он полагал, что возможность избежать ужасной смерти заставит его говорить, но нет!

– К чему? — спокойно отвечал Бессон. — Это причинило бы многим огромные неприятности.

Вот и все, чего от него смогли добиться. Напрасно взывали к его разуму, рассказывая осужденному, что в награду за его героическую преданность и жертвенность де Шамбла предательски бросили его на произвол судьбы, — все оказалось бесполезно. Он приходил в смятение, но ни разу не поколебался в своей решимости молчать.

27 марта его вывели из тюрьмы и посадили в почтовую карету, в которой его повезли в Пюи. Во время всего путешествия он сохранял спокойствие или по крайней мере ничем не выдал обуревавших его печальных мыслей. Однако сколько картин возникало перед его внутренним взором! В его памяти с поразительной ясностью всплывали лица родных, друзей, знакомых, врагов — всех тех, кого он любил и ненавидел.

Когда он смотрел на проплывавшие мимо знакомые места, у него вдруг горло перехватило при виде двадцати хижин, стоявших вокруг небольшой колокольни, кровля которой от времени покрылась ржавчиной. Лицо его все больше осеняла глубокая грусть, и когда он наконец увидел старую паперть маленькой церкви, слезы брызнули у него из глаз, а он словно не замечал этого. Эта церковь и эти хижины были деревней, где он родился. Потом перед его глазами предстали два момента его жизни: тот, когда он начинал свой жизненный путь с улыбкой и надеждой на лучшее, и тот, когда он его закончил, совершив убийство. При этих воспоминаниях и мыслях о той пропасти, куда рухнули все его радужные мечты, он в бешенстве заскрипел зубами и со злобой процедил сквозь зубы два имени:

– Ла Рош-Негли, Марселанж!

Но почти сразу же раскаявшись, он прошептал:

– Зачем обвинять других? Может быть, меня и заманили в ловушку, но разве от этого я менее виновен? Могу ли я сказать, что не осознал всей гнусности своего преступления? Нет, я не имею права жаловаться.

Потом ход его мыслей мало-помалу изменился, и он продолжал:

– Нет, это невозможно, они не бросят меня: у них знатное имя, огромное богатство, влиятельные друзья, они должны бояться, что отчаяние заставит меня сказать все… это невозможно, они сделают все, чтобы спасти меня, и даже у подножия эшафота я буду надеяться…

Он вдруг умолк и стал с волнением смотреть на проплывавший перед ним пейзаж.

– Да, — сказал он взволнованным голосом, — я не ошибся.

Карета медленно поднималась на крутую гору, где стоял город Пюи. Путешествие Жака Бессона приближалось к концу. Несколько минут спустя его заперли в камере, где он должен был провести свою последнюю ночь.

XXXVII

На следующий день, 28 февраля, с самого рассвета улицы Пюи начали наполняться людьми, пришедшими и съехавшимися со всех окрестностей — из Лардероля, Сен-Гоштейна и Камбриоля. Все хотели присутствовать при развязке драмы, разворачивавшейся у них на глазах, все действующие лица которой были им хорошо известны.

Площадь Мартурэ была буквально запружена народом, а вокруг нее все окна, балконы, крыши, стены — словом, все, куда только мог прицепиться человек, было усыпано головами, и все глаза были устремлены на стоявший в центре площади помост, то есть на страшный эшафот, черневший там, словно гигантский призрак. Толпа стояла так плотно, что яблоку негде было упасть, и все задавались вопросом, как конвой сможет довести осужденного до места казни.

Вдруг настала минута, когда эта людская масса расступилась, словно по волшебству, и чудо это произошло при приближении женщины, которая шла, склонив голову на грудь, подавленная своим безграничным горем. Эта женщина была мать осужденного, Клодина Бессон. Она надела праздничное платье, и ее серебристые волосы были расчесаны с особым усердием. Глубокое горе, застывшее на ее лице, придавало его чертам благородство и величие.

На лице Клодины Бессон читалась холодная и неумолимая решимость, и можно было догадаться, что именно они придают ей силы. Через несколько минут она оказалась в самом центре площади, в двадцати шагах от эшафота, от которого солдаты оттеснили толпу и оцепили образовавшееся свободное место живым кольцом. Там она обвела глазами собравшихся людей, взглянула на эшафот, а потом медленно и сурово произнесла:

– Я обещала Жаку прийти и пришла. Я останусь здесь до тех пор, пока не увижу, как падет его голова… если она падет!..

После минутного молчания она продолжила:

– Я подожду ровно до той минуты, я поклялась. Но после этого я заговорю, я вслух назову имена настоящих виновных и скажу это всем тем, кто меня услышит. О! Это будет ужасно. Жак, возможно, станет молчать до конца, но я нуждаюсь в мщении. Я скажу судьям всю правду, я дам им бумаги, в которых заключаются доказательства. Эти бумаги у меня на груди, я никогда не расстаюсь с ними, и скоро, слышите, скоро этот эшафот воздвигнут вновь, но на сей раз для двух голов!.. Однако довольно, еще не настала минута назвать их, подождем!

Она села на большой камень, вкопанный в землю, закрыла голову руками и замерла в ожидании. Имя ее быстро передавалось из уст в уста, и скоро вся площадь знала, что эта бедная старуха — мать осужденного, что вызвало искреннее сочувствие собравшихся.

– Бедная Клодина! — прошептала какая-то крестьянка, утирая слезы.

– Да, вы можете плакать о ней, Маргарита Морен, — сказал ее сосед. — Вы могли одним словом не допустить того, что случится сегодня.

– Да, — возразила Маргарита, — солгав за деньги, как вы, не правда ли, Будуль?

Жак Морен, прозванный Будулем, преданный человек графинь де Шамбла, или, лучше сказать, Мари Будон, одним из первых пришел на площадь Мартурэ, говоря всем окружающим, что он тут не затем, чтобы видеть казнь бедного Жака, но чтобы присматривать за Клодиной Бессон, которая намеревалась присутствовать при казни сына. Действительно, то ли из искреннего участия, то ли по какой-то другой причине, он всеми силами старался пробраться к тому месту, где сидела мать Жака, и не терял ее из виду.