Что-то остается - Ярослава Кузнецова

Тут мы застряли. Названия ингредиентов предложенных мне рецептов оказались ни на что не похожи. Аналогов не нашлось ни в старом найлерте, ни в каких либо других более менее известных мне языках. Вероятно, это были собственно аблисские термины. Выяснив, что рецептура мне недоступна, я сказала:

— Если бы я поняла, что означает «амо конта» или «итимиганна», я бы наверняка смогла воспроизвести эту вашу пропитку для одежды. Неужели у вас не существует таких понятий, как тайна семейного ремесла?

Мотылек не понял.

— Тебе было интересно. Я рассказывал. Тебе не было бы интересно — я бы не рассказывал.

— Я не о том, Мотылек. Многие аблисы знают рецепт состава?

— Нет. Моя семья. Еще несколько.

— Почему остальные не знают?

— Зачем им? Они делают другое… Другие вещи. Стригут коз, прядут нити, собирают дрова, делают предметы, инструменты. Из камня. Из дерева.

— Предположим, тебе нужен деревянный… э-э… табуретка из дерева. Ты идешь к столяру…

— Куда?

— К аблису, который делает мебель. То, на чем ты сейчас сидишь, называется табуретка. Это — мебель. У вас есть такая?

— Не такая. Повыше и… Сейчас нарисую.

— Не отвлекайся. Тебе нужна табуретка. Как ты ее получишь?

— Иду к брату отца и говорю: «Мне нужна табуретка». Он говорит: «Хорошо. К новолунию сделаю». К новолунию прихожу и забираю табуретку.

— И что ты даешь дяде за табуретку?

Мотылек пожал плечами.

— Говорю «спасибо».

— Ясно. А когда он просит у тебя непромокаемую куртку, ты тоже получаешь за работу «спасибо»?

— Да. Даже «большое спасибо». Я хорошо работаю.

— А если к тебе обращается не родственник, чужой?

— В клане нет чужих.

— А если из другого клана?

— Зачем ему обращаться ко мне? У него своя семья.

— Ну, а если? Может ведь такое случиться?

— Может. Сделаю, что попросит. Почему нет?

В общем, система становилась ясна. Честный обмен и взаимопомощь. Не думаю, что это следствие примитивных общественных отношений. Скорее, дело в эмпатии. Вряд ли обманщики и корыстолюбцы смогут выжить на этаком положительном фоне. Аблису выгодно быть откровенным.

Пока я об этом размышляла, Мотылек продолжал разглядывать портрет. Повозил пальцем. Недоуменно поглядел на испачканную подушечку.

— Не надо, Мотылек. Не трогай. Это — уголь, пока рисунок не закреплен, его лучше не трогать.

— А как его зак… закрепляют?

— Яичным белком. Потом я сделаю с него другой рисунок, чистовой. Красками и цветной тушью. Новый рисунок пойдет в книгу. Когда снимут повязки, а это будет очень скоро, и не закатывай глаза, пожалуйста, так вот, когда снимут повязки, попозируешь мне еще раз без рубахи, ладно?

— В книге все увидят меня?

— Само собой. С портретным сходством.

Мотылек закусил губу, хмурясь.

— Тебе не нравится, как я рисую?

— Мне нравится. Только это — я, понимаешь? Не хочу, чтобы узнали меня — аблисы, люди, другие. Не надо.

— Почему же? Ты ведь мой соавтор. Прославишься, будешь знаменит…

— Не надо! Пожалуйста! Не делай этого!

Я несколько опешила. Он вскочил и принялся кружить по тесной комнатке — от печи к сундуку и обратно. Что-то зловеще чиркало по полу — то ли когти крыл, то ли ясеневая рейка.

— Мотылек, угомонись. Я сделаю, как ты хочешь. Не будет никаких портретов… никаких рисунков вообще, если пожелаешь. Слышишь? Сядь, успокойся.

Он затормозил, оперся о стол, с тоской поглядел в слепое окошко, затянутое бычьим пузырем. По пузырю гуляли солнечные пятна.

— Пойми, — выговорил он, морщась, словно от боли, — Пойми, я не аблис уже. Я — никто. Изгнанник. Мотылек. Не надо меня — в книгу.

— Хорошо, дружок, хорошо. Я порву рисунок, хочешь? Прямо сейчас.

Он перевел глаза на меня, болезненно улыбаясь.

— Тебе жалко. Хороший рисунок. Тебе жалко.

— Ну и что?

— Оставь. Мне — тоже жалко. В книгу — другой рисунок. Без лица. С чужим лицом.

— Я так и сделаю. Покажу тебе все рисунки для книги, и ты скажешь, которые можно оставить, а которые убрать. Договорились?

Вот до чего я докатилась. Откуда во мне такая щепетильность? Какое дело аблису до моей работы? Он — источник информации, ничего больше. Неужели и на меня так действует эта его эмпатия, что я и покривить душой не могу?

— Понимаешь, — он опять глядел в окно, — Понимаешь, это — не пустые слова. Не просто так. Это — важно.

— Если тебе трудно, давай не будем об этом говорить.

Он тяжело уселся на свое место, неловко перекосив крыло с рейкой.

— Будем. Сейчас — будем. После — не будем, — выдохнул сквозь зубы и замолчал.

Я ждала. Мотылек упорно глядел в окно, потирая пальцем запястье.

— Я должен был умереть, — сказал он окну. — Обязан был. Я этого не сделал.

Пауза.

— В тот день… несли больного. От Тлашета к Говорящей с Ветром. Его несли к Источникам, лечить. Он не мог летать. Его несли в сетке. Четверо несли. Я шел снизу. Так надо. Когда переносят… того, кого не держат крылья… кто-нибудь всегда идет снизу. Обязательно. Вся опасность — с земли. Снизу пришла стрела. Трупоедская стрела из долины. Я ее видел. Я не принял ее, ушел в сторону. Ее принял тот, в сетке. Он умер.

Мотылек замолк, нервно растирая запястье. Я удивлялась. И как это могли его обожаемые родичи поставить на такое место юнца, почти мальчишку? Понимаю, конечно, кто-то должен был страховать беспомощного, но почему — Мотылек? Или он уже прошел обряд инициации, или как там это у них называется, и отвечает наравне с опытными мужчинами?

И как он вообще умудрился углядеть летящую в него стрелу?

— Я испугался, — продолжал Мотылек. — Мне сказали — уходи. Среди аблисов нет трусов. Говорящая с Ветром мне сказала — прочь. И отец сказал — прочь. Брат тоже сказал — прочь. Мама ничего не сказала. Она ушла в пещеры и я не слышал ее оттуда. Среди аблисов нет трусов. Ты больше не аблис, сказали они. Тебя нет. Нет тебя. Нигде нет.

Он опять помолчал, облизывая губы. Он яростно растирал запястье. Я заметила на запястье невнятные царапины, вроде бы след укуса. Кто его тяпнул? Неужели Редда?

— Потом я опять испугался. Белая снежная кошка. Нашла меня, хотела разорвать. Я, — он мотнул головой, — не смог. Боги послали мне легкую смерть, а я не смог…

Не смог позволить хищнику сожрать себя. Теперь кается. Фантастика!

— Я боялся. Много, много раз. Каждый день по много раз. Не помню, сколько. Все время.

Опять пауза. Я не знала, что и подумать. Мотылек наконец оторвал взгляд от окна и уставился на собственное запястье, натертое до красноты.