Между белыми и красными. Русская интеллигенция 1920-1930 годов в поисках Третьего Пути - Андрей Квакин

Однако часть беженства оказалась солидарной с основным положением евразийцев, которое утверждало, что Россия – Евразия «может жить и развиваться только при наличии сильной и жесткой власти, принудительно организующей страну в целях социальных, хозяйственных, военных»[352]. Симпатию вызывал тезис о Советах как органе власти, которые из-за рубежа казались им органами народной воли, вот только надо наладить выделение в государственный аппарат «годных элементов из всех слоев населения»[353]. И сделать это должны были евразийцы, являвшиеся группировкой второй фазы революции, которая ставила своей целью преобразовать существующий режим путем устранения коммунистической партии и замены ее своей партией. Их идеи и программные установки вызвали активную полемику в различных слоях эмиграции, но, по словам Ф. А. Степуна, евразийство как культурно-политическое движение замолкло и сошло со сцены[354].

Достаточно интересно посмотреть на эти попытки выработки Третьего Пути через переписку одного из видных представителей национал-большевизма профессора-правоведа Н. В. Устрялова. Его положение харбинского отшельника позволяло критически, со стороны оценивать взгляды разнообразных направлений Третьего Пути, при этом иметь достаточно близкие политические отношения с представителями всевозможных эмигрантских общественно-политических течений. Накануне отъезда в СССР Н. В. Устрялов в Харбине в феврале 1935 г. собрал и перепечатал на пишущей машинке свою переписку с теми, кого он назвал «пореволюционерами»: «Моих корреспондентов настоящей переписки можно объединить общим названием «пореволюционеры». Ширинский-Шихматов возглавляет русский «пореволюционный клуб» в Париже. Перфильев – представитель «левых» евразийцев, отлученных пражским евразийским центром и по своим установкам весьма близких мне… Н. Н. Алексеев – старый мой знакомый по Московскому университету и ныне видный евразиец. И, наконец, Былов – мечущийся искатель, блуждающий между «Накануне» и младороссами.

Пореволюционеры – характерное явление в нашей эмиграции. Они оторвались от белой идеи и осознали историческую предметность советской революции. Но в то же время остаются в эмиграции и пытаются из-за рубежа – географического и идеологического – найти формулу, уловить смысл событий. Можно думать, что историк не пройдет мимо этих блужданий, исканий и размышлений»[355]. Действительно, трудно пройти мимо этого идейного наследия интеллигенции российского зарубежья. Несмотря на неоднократные попытки проанализировать взгляды пореволюционеров, только сама переписка, не предназначенная, как правило, для чужих глаз, позволяет увидеть оттенки и различия между теми, кого обычно относят к сторонникам Третьего Пути. Поэтому, несмотря на длинноты, имеет смысл более объективно, без предвзятости, без оглядок на заявления о «принятии субсидальной поддержки большевиков»[356] прочитать сохранившуюся переписку между сторонниками Третьего Пути.

Письмо Н. Н. Былова

«Париж, 20 марта 1928 г.

Глубокоуважаемый господин профессор!

В свое время я с громадным волнением следил по № «Русского альманаха» за Вашей перепиской с «всероссийским сменовеховцем» Лежневым. Вы утверждали национализм, который стержнем проходит через все приятие Ваше и революции, и советского правительства; точнее, – благодаря углубленному пониманию национализма, Вы подошли без эмигрантских трафаретов к революции и ее хозяевам. Лежнев подошел ко всему иначе: национализм – «барахло» и т. п.

Для меня это время было полно вопросов: посотрудничав год в «Накануне» и поступив в Берлинское[советское] торгпредство, я проделал, таким образом, весь путь сменовеховца и завершил его (необязательно ведь завершить его непременно поездкой в Россию, не правда ли? В этом духе и Вы пишете в статье «Проблемы возвращения»). Оглядываясь сейчас назад, должен откровенно сказать, что, решив вопросы сменовехизма как-то положительно, я никак не думал, что, став со всей определенностью на этот путь (полный разрыв с эмиграцией, где я участвовал в студенческой общественности, и включения себя в советское чиновничье начало), я попаду в такое море новых вопросов и новых неясностей. Мне сменовехизм представлялся выходом из тупика, лично крайне тяжелым, но позволяющим органически присоединиться к гигантскому тылу Родины. Представлялась широкая дорога, а вместо этого замелькали туманные переулки.

Вероятно, я все-таки поступил неправильно, не поехав в Советскую Россию, а включив себя в нее только на заграничной площадке (Берлинское торг[овое представительство); вероятно, сказались и общие ненормальности берлинского сменовехизма, зарывшегося в эклектизме. Но вернись я в Сов[етскую] Россию, там вообще никаких вопросов иметь бы не пришлось, – не полагается, – за «вопросы» – социалистическая каталажка; там – «спецы», как это и Вы подчеркиваете. Факт тот, что, пробыв несколько лет в советской колонии Берлина (одновременно посещал университет), я должен был дать себе ясный отчет, что между тремя китами сменовехизма – национализмом как Началом Начал, приятием революции и лояльностью к правительству – мирного соплавания нет и что такового вообще и быть не может. Можно уравновесить национализм и революцию, еще легче – революцию и власть (так как преимущественно сделали накануневцы), но все три элемента химической реакции не дают.

У Вас первые два кита – национализм и революция поплыли быстрее третьего – признание власти, что делает Ваше мировоззрение стройным и выдержанным, но практической, рабочей своей задачи не выполняет: большевиков совершенно не устраивает признание постольку поскольку; они требуют безусловного подчинения. В этом отношении «устряловцы» мало могут претендовать даже на положение спецов 10-го разряда в советском государстве, т[о] е[сть] возвращаться почти бесполезно (исходя из контуров сменовехизма). Накануневцы готовы были подчиниться на 99 %, но то, что какой-то один % независимости мышления они оставляли за собой, создало и к ним отрицательное со стороны сов[етского] правительства отношение. Я не знаю, известен ли Вам хотя бы тот мелкий факт, что из берлинского торгпредства были вычищены все застрявшие там сменовеховцы, – вычищены именно как «враги внутренние», которых в такое ответственное учреждение пускать нельзя. Сменовехизм, как личное начало, мог бы быть оправдан только вхождением во все поры административного организма, так чтобы можно было нажимать незаметно на штурвал.

Признание за большевиками «исторической миссии», «собирания земли русской» должно обязательно гармонировать с предположением за ними способности благополучно уйти в небытие, в порядке эволюционного процесса. Последнее же положение крайне спорно… Хоть Вы, господин профессор, и пишете в одном месте по Козьме Пруткову «сон уж не тот», но увы сон (в смысле исключительности и цепкости власти), к сожалению, все тот же. «Что-то готовится, и кто-то идет» – это несомненно, но мавр слишком долго топчется перед выходными дверями и этим культивирует «бестолковщину». И тем, что он не обнаруживает способности уйти вовремя, умаляется его несомненная «историческая миссия» и прочее. Потому что, вполне присоединяясь к прогнозам первых большевистских лет, нельзя в настоящем не сказать: каждый лишний год пребывания этой власти в Кремле является теперь тормозом к жизни страны. Мы знаем, что могут быть правительства, за которыми в один период их жизни могут быть признаны «исторические миссии», а в последующем, когда они продолжают держаться накопленной инерцией и голой силой, это же правительство – властвующая организация – система даже – играет сугубо реакционную роль, связывающую живые силы страны.

Ставка на эволюцию, которую Вы провозгласили (и что «накануневцы» так исказили и окарикатурили), есть, конечно, ключ к пониманию происходящего. С другой стороны, мавр так организовался, политически переживая себя, что наряду с признанием эволюции настоятельно возникает вопрос: мавру надо помочь уйти. Сам он этой святой способности – исчезнуть в тот момент, когда история того требует, – не проявляет.

Тут возникает страшный вопрос о преемственности власти: кто и как? И вот в этом вопросе у меня довольно твердый взгляд. Конечно, наступи этот момент – ликвидация коммунистов – тогда, когда единственными их преемниками смогли бы оказаться эмигрантские группировки, это было бы ужасно, это был бы новый Китай. Но эмиграцию нельзя сейчас уже вполне в одну кучу смешивать: имеются и новые побеги, крайне приемлемые внутри русским человеком, как мне приходилось и по Берлину наблюдать, и слышать, и читать. Сменовехизм сдвинул многое с мертвых точек. Если несколько лет назад назвать, скажем, Красную армию – русской армией значило почти навлечь на себя нарекания, как агента III Интернационала, то сейчас – пусть робко, шепеляво – эти мысли даже у Струве можно иногда отыскать.