Под знаком змеи.Клеопатра - Зигфрид Обермайер

Но сначала — и над этим долго еще потом смеялись как над особенно удачной шуткой — он попытался завоевать неприступную Шармион. Начал он довольно неплохо, то и дело преподносил ей маленькие, но изысканные подарки, делал тонкие комплименты и — это было довольно умно задумано — предстал в роли слуги, пытающегося служить двум господам, который при этом потерпел неудачу. Он взывал к непоколебимому чувству справедливости, которое было присуще Шармион. И она уже готова была обратить на него внимание из чувства сострадания, но тут вдруг сама она влюбилась. Тому, кто знал эту женщину, покажется маловероятным, чтобы она позволила какому-нибудь мужчине дотронуться до себя.

От Ирас я знал, что Шармион не против любовных утех, но, как говорила она сама, главную роль при этом должна играть она, а партнер должен следовать ее желаниям. До сих пор, однако, если Шармион и допускала до себя время от времени какого-нибудь мужчину, то это сохранялось в полнейшей тишине и тайне.

Но теперь, видимо, поддавшись всеобщей эйфории, жертвой которой стал даже мой слуга Салмо, Шармион, похоже, не осталась равнодушной к ухаживаниям одного из высших офицеров, состоящих при императоре. Речь идет о трибуне Луции Метеллии. Он был командующим легиона и принадлежал к числу тех немногих офицеров Антония, которые вне службы предпочитали носить обычную тогу — без широкой пурпурной полосы, на которую они имели право по своему званию. Этот молодой человек представлял собой редкий случай офицера, которого одинаково ценили как начальники, так и подчиненные.

Метеллий происходил из благородного Лигурийского рода. Он очень быстро продвинулся по службе, хотя для солдата он был слишком образованным, мягкосердечным и недостаточно грубым. Помимо этого он обладал каким-то почти болезненным чувством справедливости, был абсолютно верен командирам, а в отношениях с доверенными ему солдатами проявлял выдержку и терпение. Он был кумиром своих солдат, которые охотно возвели бы ему алтарь, прежде всего за то, что он никогда не приводил в исполнение наказание, наложенное центурионом, не проверив его справедливость.

Луций Метеллий был высоким худощавым парнем, который всегда ходил слегка сутулясь и со своими добрыми умными глазами и неуверенными движениями никак не мог олицетворять идеал римского офицера. Никто не знает, каким образом он познакомился с Шармион, даже Ирас ничего не могла бы сказать об этом. Они принадлежали в общем-то к разным кругам, и Луций был не из тех, кто принимал участие в пьяных симпосиях императора. Я могу предположить, что он, вероятно, часто выступал в роли посыльного между своим легатом и императором. А последний часто находился в обществе царицы, при которой была также одна из ее придворных дам.

Так что здесь Алекс промахнулся, и когда служанка Шармион принесла назад его подарки, он прекратил свои старания. Но почему бы ему было не попробовать еще раз с Ирас, ведь однажды ему уже удалось оттеснить меня?

Конечно, я заметил его настойчивость и с удовлетворением и злорадством наблюдал, как Ирас отказала ему и поставила его на место. Спустя несколько недель мы сошлись на том, что если Ирас освобождается поздно, то я жду ее в ее комнате. Таким образом, ей не придется утром испытывать неудобство, потихоньку прокрадываясь к себе.

Однажды ночью я, как и раньше, проснулся от холода, когда кто-то приподнял одеяло. Я подвинулся в сторонку, освобождая место Ирас, однако вместо ее доверчивого теплого и мягкого тела я почувствовал, что меня ощупывает чья-то рука.

— Ирас, — услышал я чей-то шепот, но спросонья еще ничего не понял и только пробормотал:

— Холодно, иди же скорее в постель.

— Ирас, это ты? — снова послышался чей-то голос.

Теперь я уже окончательно проснулся, поднявшись, схватил протянутую руку и как следует повернул ее. Гость громко вскрикнул, вырвался, и я увидел, что это Алекс. Вскочив с постели, я заехал кулаком по его красивому лицу и довольно сильно врезал ему между ног. Он взвыл и бросился из комнаты, как будто за ним гналась стая волков. Придя в себя, я было подумал, что это Ирас позвала его к себе ночью или подала ему какую-то надежду. Однако это противоречило всякому здравому смыслу, ведь она знала, что я жду ее в ее постели.

Вскоре появилась и она сама. Когда я рассказал ей о том, что произошло, она чуть не задохнулась от смеха. По ее словам, когда Алекс стал добиваться ее, она в насмешку предложила ему попробовать, сказав, что ее дверь всегда для него открыта.

— В насмешку — ты понимаешь? Однако он был настолько самоуверен, что принял это за чистую монету, и я очень рада, что ты с ним так расквитался.

Конечно, Алекс все понял, однако он и виду не показал, когда появился за столом на следующий день. Ему удалось даже представить свой заплывший синяк под глазом как расплату за свое геройство. Он объяснил, что попытался уладить спор между караульным и императором и угодил при этом меж двух огней — тут он болезненно улыбнулся.

— Как друг и слуга императора, попадаешь иногда в неприятные ситуации, а поскольку они бывают весьма грубыми, приходится быть не слишком чувствительным и щепетильным.

— Ах, бедняжка, — притворно посочувствовала Ирас. — Надеюсь, тебе больше ничего не повредили? Если нужно, Гиппо охотно поможет тебе.

— Нет-нет, — заверил Алекс, — только глаз.

Однако вышел он все же слегка прихрамывая.

Я уже упомянул, что мой слуга Салмо стал жертвой этой всеобщей эйфории, в чем в общем-то не было его вины. Рядом с моей спальней находился небольшой врачебный кабинет. В обязанности Салмо входило появляться там к трем часам дня. Все остальное время он был свободен. Он, как обычно, снял квартиру в еврейском квартале и угодил при этом в ситуацию, которая оказалась одновременно опасной и смешной.

В поисках квартиры он забрел в дом некоего человека, который похоронил одну за другой нескольких жен. Он жил вместе с двумя дочерьми и, как Салмо узнал позднее, — вероятно, слишком поздно, — пользовался сомнительной репутацией. Поскольку каждый раз, когда он женился, ему приходилось, по еврейскому обычаю, платить выкуп за невесту, то он, по идее, должен был бы с каждым разом становиться все беднее. Однако на самом деле происходило наоборот. Его первая жена, будучи единственным ребенком в семье, унаследовала все отцовское состояние. Обе его следующих супруги были богатыми вдовами, а четвертая жена, совсем молодая, умерла при родах. Пошли слухи, что трех своих первых жен он уморил из жадности и обогатился за их счет.

Обе его дочери происходили от первого брака. Время от времени он использовал их, чтобы заключить фиктивную помолвку одной из них с каким-нибудь мужчиной, а потом, при ее расторжении, требовал от него возмещения ущерба. Однако Салмо поначалу ничего об этом не знал. Он снял довольно дорогую комнату в доме этого человека и вскоре заметил, что Дебора, младшая из его дочерей, строит ему глазки. Как еврей он, конечно, знал, что у человека, который переспит с незамужней девушкой, есть только три выхода: жениться на ней, заплатить большой штраф или подвергнуться публичному наказанию.

Салмо уже почувствовал, что в этом доме царит беспутство и девушки ведут отнюдь не тот скромный образ жизни, который предписывает закон Моисея, но он объяснял это влиянием большого города, в котором к строгим еврейским обычаям стали относиться немного легкомысленно.

Это произошло на третью или четвертую неделю нашего пребывания в Антиохии: однажды утром Салмо не пришел ко мне. Сначала меня это не обеспокоило: мало ли что могло задержать его в этом огромном городе. Однако его не было весь день, не появился он и на следующее утро. Я сообщил об этом Мардиону и отправился на поиски.

Я легко нашел нужный дом, поскольку этот подозрительный вдовец был, казалось, так же известен всему кварталу, как какой-нибудь уважаемый раввин. Услышав его имя, люди морщились, и пару раз я даже слышал замечания вроде таких: «Этот знает, как прийти к деньгам и миновать судью» или: «Он сделал из своих дочерей проституток, но подаст жалобу на всякого, кто так их назовет».

Редко кто называл его по имени — Даниэль, как будто его сограждане боялись запачкаться при этом. Они звали его: «богатый вдовец» или — с неприязнью — «наглый сутенер».

Как я уже сказал, найти дом оказалось очень легко. Слуга открыл мне дверь и позвал хозяина.

Описать этого Даниэля мне довольно трудно, поскольку он выглядел совершенно заурядно. Таких типов здесь, в еврейском квартале, можно встретить на каждом углу, их полно на рынке или в любом трактире. Это был человек лет пятидесяти, среднего роста, не толстый, не худой, он носил короткую бороду и украшенный вышивкой темно-коричневый халат. В лице его тоже не было ничего привлекающего внимания, если не считать того, что глаза смотрели совершенно безо всякого выражения — ни приветливо, ни враждебно, безо всякого любопытства, ни строго и ни доброжелательно.