Полное собрание сочинений. Том 3. Произведения 1852–1856 - Лев Толстой

<Но и у этаго Ахиллеса была своя пятка, въ которую больно можно было уколоть его. Поручикъ Розенкранцъ увѣрялъ всѣхъ, что онъ чистый Русской, многіе же не безъ основанія предполагали, что «онъ долженъ быть изъ Нѣмцовъ».>

* № 14 (III ред.).

Въ числѣ ихъ былъ и <Грузинскій Князекъ> молодой Прапорщикъ, который мнѣ такъ понравился. Онъ былъ очень забавенъ: глаза его блестѣли, языкъ немного путался; то онъ лѣзъ цѣловаться, обниматься и изъясняться въ любви со всѣми, то схватывалъ ложки, постукивая ими выскакивалъ передъ пѣсенниковъ <и помирая со смѣху> пускался плясать. Видно было, что офицерскій кутежъ былъ для него еще вещью необыкновенной и непривычной: онъ вполнѣ наслаждался. У него не было еще рутины пьянства; онъ не зналъ, что въ этомъ положеніи можно быть смѣшнымъ и надѣлать такихъ глупостей, въ которыхъ послѣ будешь раскаиваться, не зналъ, что нѣжности, съ которыми онъ ко всѣмъ навязывался, расположатъ другихъ не къ любви, а къ насмѣшкѣ, не зналъ и того, что когда онъ послѣ пляски, разгорѣвшись, бросился на бурку и облокотившись на руку, откинулъ назадъ свои черные густые волосы — онъ былъ необыкновенно милъ.

<Послѣ прапорщика, два старые офицера заказали другую пѣсню, встали и пошли плясать. Пляска ихъ нисколько не была похожа на безтолковую пляску пьяныхъ людей, которые не знаютъ, что дѣлаютъ; напротивъ, видно было, что они не мало практиковались въ этомъ дѣлѣ и прилагали къ нему все возможное стараніе и усердіе. Одинъ стоялъ чинно и терпѣливо дожидался, пока другой выдѣлывалъ красивые и разнообразные па. Когда этотъ останавливался, пускался другой и не менѣе отчетливо исполнялъ свою партію. Особенно Подпоручикъ танцовалъ такъ хорошо, что когда онъ съ кондачка, выкидывая ногами, прошелъ въ присядку, всѣ офицеры изъявили громкое одобреніе, и молодой прапорщикъ бросился обнимать его.> Однимъ словомъ, всѣмъ было хорошо, исключая, можетъ быть, однаго офицера, который, сидя подъ ротной повозкой, проигралъ другому лошадь, на которой ѣхалъ, съ уговоромъ отдать по возвращеніи въ Штабъ и тщетно уговаривалъ его играть на шкатулку, которая, какъ всѣ могли подтвердить, была куплена у Жида за 30 р. сер., но которую онъ, единственно потому, что находился въ подмазкѣ, рѣшался пустить въ 15-ть. Противникъ его небрежно посматривалъ въ даль, упорно отмалчивался и наконецъ сказалъ, что ему ужасно спать хочется.

Признаюсь, что съ тѣхъ поръ какъ я вышелъ изъ крѣпости и рѣшился побывать въ дѣлѣ, мрачныя мысли невольно приходили мнѣ въ голову; поэтому, такъ какъ мы всѣ имѣемъ склонность по себѣ судить о другихъ, я съ любопытствомъ вслушивался въ разговоры солдатъ и офицеровъ и внимательно всматривался въ выраженія ихъ физіогномій; но ни въ комъ я не могъ замѣтить ни тѣни малѣйшаго безпокойства. Шуточьки, смѣхи, разсказы, игра, пьянство выражали общую беззаботность и равнодушіе къ предстоящей опасности. Какъ будто нельзя было и предположить, что нѣкоторымъ не суждено уже вернуться назадъ по этой дорогѣ, какъ будто всѣ эти люди давно уже покончили свои дѣла съ этимъ міромъ. — Что это: рѣшимость ли, привычка ли къ опасности, или необдуманность и равнодушіе къ жизни? — Или всѣ эти причины вмѣстѣ и еще другія неизвѣстныя мнѣ, составляющія одинъ сложный, но могущественный моральный двигатель человѣческой природы, называемый esprit de corps?[104] Этотъ неуловимый уставъ, заключающiй въ себѣ общее выраженіе всѣхъ добродѣтелей и пороковъ людей, соединенныхъ при какихъ бы то ни было постоянныхъ условіяхъ, — уставъ, которому каждый новый членъ невольно и безропотно подчиняется и который не измѣняется вмѣстѣ съ людьми; потому что, какіе бы ни были люди, общая сумма наклонностей людскихъ вездѣ и всегда остается та же. Въ настоящемъ случаѣ онъ называется духъ войска.

** № 15 (III ред.).

Карета застучала дальше, а Генералъ съ Маіоромъ вошли въ пріемную. Проходя мимо отворенной двери адъютантской комнаты, Генералъ замѣтилъ мою немундирную фигуру и обратилъ на нее свое милостивое вниманіе. Выслушавъ мою просьбу, онъ изъявилъ на нее совершенное согласіе и прошелъ опять въ кабинетъ. «Вотъ еще человѣкъ, — подумалъ я, — имѣющій все, чего только добиваются люди: чинъ, жену, богатство, знатность; и этотъ человѣкъ передъ боемъ, который Богъ одинъ знаетъ чѣмъ кончится, шутитъ съ хорошенькой женщиной и обѣщаетъ пить у нея чай на другой день, точно также, какъ будто онъ встрѣтился съ нею на придворномъ балѣ или раутѣ у Собранника». Я вспомнилъ слышанное мною разсужденіе Татаръ о томъ, что только байгушъ можетъ быть храбрымъ: богатый сталъ, трусъ сталъ, говорятъ они, нисколько не въ обиду своему брату, какъ общее и неизмѣнное правило. Генералъ вмѣстѣ съ жизнью могъ потерять гораздо больше тѣхъ, надъ кѣмъ я имѣлъ случай дѣлать наблюденія, и напротивъ, никто не выказывалъ такой милой, граціозной безпечности и увѣренности, какъ онъ. Понятія мои о храбрости окончательно перепутались.

** № 16 (III ред.).

Я люблю ночь. Никакое самолюбивое волненіе не можетъ устоять противъ успокоительнаго, чарующаго вліянія прекрасной и спокойной природы.

Какъ могли люди среди этой природы не найдти мира и счастія? — думалъ я.

Война? Какое непонятное явленіе <въ родѣ человѣческомъ>. Когда разсудокъ задаетъ себѣ вопросъ: справедливо-ли, необходимо-ли оно? внутренній голосъ всегда отвѣчаетъ: нѣтъ. Одно постоянство этаго неестественнаго явленія дѣлаетъ его естественнымъ, а чувство самосохраненія справедливымъ.

Кто станетъ сомнѣваться, что въ войнѣ Русскихъ съ Горцами справедливость, вытекающая изъ чувства самосохраненія, на нашей сторонѣ? Ежели бы не было этой войны, что-бы обезпечивало всѣ смежныя богатыя и просвѣщенныя русскія владѣнія отъ грабежей, убійствъ, набѣговъ народовъ дикихъ и воинственныхъ? Но возьмемъ два частныя лица. На чьей сторонѣ чувство самосохраненія и слѣдовательно справедливость: на сторонѣ-ли того оборванца, какого нибудь Джеми, который, услыхавъ о приближеніи Русскихъ,[105] съ проклятіемъ сниметъ со стѣны старую винтовку и съ тремя, четырьмя зарядами въ заправахъ, которые онъ выпуститъ не даромъ, побѣжитъ навстрѣчу Гяурамъ, который, увидавъ, что Русскіе все-таки идутъ впередъ, подвигаются къ его засѣянному полю, которое они вытопчутъ, къ его саклѣ, которую сожгутъ, и къ тому оврагу, въ которомъ, дрожа отъ испуга, спрятались его мать, жена, дѣти, подумаетъ, что все, что только можетъ составить его счастіе, все отнимутъ у него, — въ безсильной злобѣ, съ крикомъ отчаянія, сорветъ съ себя оборванный зипунишко, броситъ винтовку на землю и, надвинувъ на глаза попаху, запоетъ предсмертную пѣсню и съ однимъ кинжаломъ въ рукахъ, очертя голову, бросится на штыки Русскихъ? На его-ли сторонѣ справедливость, или на сторонѣ этаго офицера, состоящаго въ свитѣ Генерала, который такъ хорошо напѣваетъ французскія пѣсенки имянно въ то время, какъ проѣзжаетъ мимо васъ? Онъ имѣетъ въ Россіи семью, родныхъ, друзей, крестьянъ и обязанности въ отношеніи ихъ, не имѣетъ никакого повода и желанія враждовать съ Горцами, а пріѣхалъ на Кавказъ.... такъ, чтобы показать свою храбрость. Или на сторонѣ моего знакомаго Адъютанта, который желаетъ только получить поскорѣе чинъ Капитана и тепленькое мѣстечко и по этому случаю сдѣлался врагомъ Горцевъ? Или на сторонѣ этаго молодаго Нѣмца, который съ сильнымъ нѣмецкимъ выговоромъ требуетъ пальникъ у артилериста? Каспаръ Лаврентьичь, сколько мнѣ извѣстно, уроженецъ Саксоніи; чего-же онъ не подѣлилъ съ Кавказскими Горцами? Какая нелегкая вынесла его изъ отечества и бросила за тридевять земель? Съ какой стати Саксонецъ Каспаръ Лаврентьичь вмѣшался въ нашу кровавую ссору съ безпокойными сосѣдями?

* № 17 (III ред.).

«Скажите пожалуйста, что это за огоньки?» спросилъ я у подъѣхавшаго ко мнѣ Татарскаго офицера.

«Это Горской въ аулѣ огонь пускаетъ.»[106]

«Зачѣмъ же огонь пускаетъ?»

«Чтобы всякій человѣкъ зналъ: Русской пришолъ. Теперь въ аулѣ всякій хурда-мурда будетъ изъ сакли въ балка тащить».

«Развѣ въ горахъ ужъ знаютъ, что отрядъ идетъ?»

«Всегда знаетъ», отвѣчалъ онъ мнѣ. «Нашъ какой народъ? Мошенникъ!» прибавилъ онъ, дѣлая особенно сильное удареніе на послѣднемъ словѣ.

«Ты какой человѣкъ?» спросилъ онъ меня послѣ минутнаго молчанія, во время котораго внимательно всматривался въ мою одежду. Штатское платье мое, видимо, приводило его въ недоумѣніе. Я старался объяснить ему[107] свое положеніе неслужащаго человѣка; но онъ, какъ кажется, не могъ постигнуть, чтобы человѣкъ могъ быть не татариномъ, не козакомъ и не офицеромъ.[108]

«Зачѣмъ ты на похода пошелъ?»

«Посмотрѣть».

«A! посмотрѣть. Отчего-жъ у тебя ни шашки, ни пистоли нѣтъ?»