Король забавляется - Наталия Ипатова

— Я ненавижу, — сказал он, — когда ты это делаешь. Неумело, но… досадно. Пора это прекратить. Ты знаешь, я предпочитаю иметь тебя рядом как женщину, потому что как магичка ты становишься невыносима. Тебя с твоими… способностями что-то часто заносит не туда. Я знаю, — добавил он мягче, словно сожалея о собственной резкости, — я лучше всех других знаю, как сопротивляется Условие. Это оно кричит в тебе. Ничего, кроме твоего Условия, не препятствует нам. Надо сломать его, иначе оно сломает тебя.

Дальнейший разговор был бы бессмысленным обменом колкостями и выпил бы у нее силы вернее, чем ночь страха перед разбитым окном. Аранта поднялась, показывая, что желала бы окончить разговор. Рэндалл потянулся к звонку.

— Я велел подготовить и убрать твои покои. Хотя, может быть, ты захотела бы переместиться в комнаты возле моих? Я полагаю, никто не усомнится в твоем праве занять их. Союз, проверенный временем, и все такое…

— Нет, — сказала Аранта, осененная внезапной мыслью. — Я возвращаюсь в Белый Дворец и там останусь… некоторое время. Могу я попросить тебя организовать мне более эффективную безопасность?

Строки письма звучали в ее голове, пока Аранта, спотыкаясь, шла через площадь обратно, к разбитому фасаду Белого Дворца, будто пергамент разговаривал с нею голосом Веноны Сарианы. Как будто не к невообразимо далекому и загадочному королю Амнези обращены были эти строки прихотливого витиеватого почерка, но, по-дружески, именно к ней. Как к сестре. Возможно, к сестре по несчастью.

"…в этой стране нет ни цвета, ни света, ни пространства. Ни жизни, ни счастья, ни воли, ни возможности дышать. Для того ли я выходила замуж, шла королевой в чужую страну, чтобы звать цветами разные оттенки серого? К любому новому их, как мулов, приходится тащить под уздцы, а то и гнать пинками. Но даже это меня не пугает. Немудрено испачкаться, раскрашивая мир в яркие краски. Здесь не на чем остановить взгляд, и здесь вообще нет ничего замечательного, за исключением Рэндалла Баккара.

Чудовище. Расчетливый циник, оседлавший приливную волну. Нет ничего, чем этот человек не мог бы воспользоваться. Но лучше всего у него получается играть на высоких чувствах. И мы с тобой не стали здесь исключением. Брак связал меня с человеком, которому в принципе безразличны и мои идеалы, и мое благополучие. Я сделала ошибку. Но я хотела бы смягчить для тебя ее последствия.

Не помогай ему. Не давай ему советов. Не называй его имя в числе твоих друзей. Не финансируй его безумства. Не покупай его товаров. Ни в коем случае не доверяй ему. Не поворачивайся к нему спиной.

Он есть. Сделай вид, будто его никогда не было. Он обладает слишком большой притягательной силой, чтобы, связавшись с ним, чувствовать себя в безопасности. Имея его за своей спиной, ты никогда не будешь знать, когда он отойдет в сторону.

Я люблю его. Я не хочу быть его женой".

И что самое печальное, спотыкаясь на углях и обломках, оставшихся на площади после ночных беспорядков, Аранта готова была подписаться под каждым из этих слов.

12. НОЧИ В ЖЕЛЕЗНОЙ БРОНЕ

Когда свечерело, двор таверны за первой столичной заставой наполнился приглушенным железным лязгом. Почти не слышалось речи, люди разговаривали меж собой вполголоса, быстрым шепотом, и двигались скоро, занимая посты вокруг ограды, у ворот и под окнами. Мечи покинули ножны и тускло светились под бледной, как рыбье брюхо, полудохлой луной. Трактирщик с семьей забился в заднюю комнату, откуда ему настоятельно рекомендовали не казать носа, трясся там за свою жизнь и имущество и явно не желал знать, кого сегодня принесла ему нелегкая. Один из пришлых встал на его пороге с оружием наголо. Фонарь у ворот погасили в знак того, что заведение закрыто. Несколько человек в тени навеса коновязи готовы были убедить в этом тех, кто пренебрег бы сим недвусмысленным сигналом.

Двое рослых прошли наверх, в лучшую комнату для гостей, осмотрели ее, проверив все щели, шкафы, сундуки и заглянув под кровать, заперли окна, заложив их щеколдами, сорвали занавески и простучали стены на предмет тайных ходов. Когда они закончили свое дело, в комнату вошел крупный мужчина в плаще поверх тяжелых выпуклых лат, порывавших, как казалось, каждый дюйм его тела. Ступеньки стонали под весом надетого на нем железа, а его способность передвигаться во всем этом много говорила о его природной физической силе. Он сел на скамью, спиной к стене, держа окно слева, а дверь — справа, двое встали по его бокам, еще двое, вошедших следом, — по обе стороны двери.

Огня не зажигали. В этом месте, в этот час исключали всякую случайность.

Ожидание их продлилось, впрочем, недолго. Снизу, с мощенного булыжником двора донеслась поступь одинокой лошади. Путника встретили, о чем-то негромко спросили. Он столь же негромко ответил, видимо, убедив воротную стражу. Спустя полминуты послышались быстрые шаги на лестнице. Голоса стражи в коридоре, и снова как будто удовлетворивший ее ответ. Дверь открылась, обрисованный ворвавшимся в нее лунным светом человек, закутанный с ног, головы в плащ с капюшоном, ступил на порог. Дверь закрылась за его спиной, и два меча уперлись в то место, где у него предполагалось горло.

— Огня! — приказал сидевший. Это было первое произнесенное им вслух слово. До сих пор каждый здесь знал свое дело.

Огниво лязгнуло о кремень, приготовленный трут вспыхнул, два факела разом осветили фигуру входящего. Неторопливо, словно клинки на его горле ничего не значили, он снял капюшон, предъявляя свое лицо для последнего решающего опознания. Человек за столом удовлетворенно кивнул. Мечи убрались в ножны.

— Помилуй бог, Клемент, — усмехнулся вошедший. — Сколько железа!

— Меньше, чем у тебя самоуверенности, — отозвался тот. — В отличие от тебя я не полагаюсь на понт. Как видишь, до сих пор жив. И даже способен отозваться на твою просьбу о встрече. Садись.

Гость сел напротив хозяина. По знаку того на стол между ними поставили масляную лампу, после чего, повинуясь движению руки, охранники вышли вон.

— Здесь все твои люди?

— Нет, — ответил тот, кого гость назвал Клементом. — Но это лучшие.

При свете лампы выяснилось, что ему слегка за тридцать, но лицо уже хранило следы и линии отеков, и кожа с расширенными порами была нечиста, как будто ему не всякий раз удавалось умыться, и он много времени проводил в шлеме под забралом. Тень его собеседника, отбрасываемая на стену выглядела длинной и тощей.

— Послушай, — продолжил он, — я воевал. Не говори мне, что меч, приставленный к горлу, не производит на тебя впечатления.

— Ах, это было только для впечатления! — усмехнулся вошедший. — Да я годы живу, чувствуя железо горлом.