Гибель на рассвете.Подлинная история убийства Гейдриха - Алан Берджесс

— В тайник — быстро! — сказал он.

Квартира была небольшой: гостиная, столовая, кухня и спальня. Они быстро перешли в гостиную комнату. Ненаблюдательному глазу казалось, что в ней абсолютно негде спрятаться. Круглый стол, стулья, у одной стены — кушетка с деревянными подлокотниками, накрытая полосатым сатиновым покрывалом, две диванные подушки по краям. Над ней на стене висит книжная полка. Справа — небольшой встроенный стенной шкафчик, внутреннее пространство которого используется для хранения щеток и тряпок.

Вместе они приподняли кушетку и отставили ее от стены. За ней оказался еще один стенной шкаф — только чуть пошире.

Опалка залез в него, госпожа Тереза закрыла дверцу и придвинула кушетку обратно на место. Она полностью загородила небольшую дверцу, кроме ее левого верхнего уголка. Установив подушки на верху кушетки, она его как раз закрыла, но это было непрочное прикрытие.

Услышав шум у двери, она обернулась, ее сердце сильно билось. Там стояла ее маленькая дочурка Аленка. Ей было десять лет. Когда гестаповцы пришли за ее отцом, ей было семь. Ее тогда разбудили в это же время, и она видела, как его увели.

Теперь в ее глазах был тот памятный ужас. Этот ужас был таким явным и открытым, что госпожа Тереза тихо заплакала оттого, что ей вновь приходится переживать это унылое и горькое испытание.

Она ласково взяла ее на руки и крепко прижала к своей груди.

— Доченька, — сказала она, — не пугайся. Сядь в кресло, в котором спал дядя Адольф и не говори ни слова, когда солдаты придут делать обыск. Если мы ничего не будем говорить — они скоро уйдут.

В квартире внизу был слышен топот ног. Вся дрожа, она посмотрела по сторонам, нет ли признаков присутствия Опалки.

Поспешив в гостиную, она шепотом сказала над кушеткой:

— Не волнуйтесь! Я уверена, это только солдаты.

Его голос был настоятельным.

— Я забыл револьвер! Он — под подушкой. Есть время взять его?

Она кинулась к креслу, подняла Аленку и перевернула подушку.

Он был там — браунинг-автомат, тяжелый, холодный и опасный. Она схватила его и побежала обратно в гостиную. Отодвинула кушетку, открыла дверцу, сунула револьвер ему в руки.

— Как удачно! — прошептал он.

Почти одновременно она услышала тяжелый стук в дверь и поспешила в прихожую. Проходя еще раз мимо кресла, она заметила его галстук, лежащий на полу у ножки кресла, с которого он упал. Она сгребла его и запихнула поглубже в карман халата. С пересохшим ртом, с тяжелым, как камень, сердцем, она отперла запор и открыла входную дверь.

Снаружи стояли два эсэсовца. Они были в форме, в касках, агрессивны, подозрительны. Мрачно посмотрев, они втолкнули ее обратно в квартиру.

— Что вам угодно? — спросила она. И вся дрожа, стараясь выразить негодование, она резко сказала: — Кроме меня и дочери, никого нет!

Они молча прошли через прихожую. Посмотрели на Аленку, которая ответила прямым, непосредственным детским взглядом.

Пока один осматривал кухню и спальню, второй прошел в гостиную. Госпожа Тереза — за ним. Он открыл дверцу маленького стенного шкафа, потыкал внутри своим ружьем, затем пощупал рукой. Обвел глазами кушетку, задержал взгляд на подушках у одного края. Шагнул к ним, посмотрев при этом на госпожу Терезу. С чувством безнадежного ужаса она метнула взгляд на комод в другом углу. Это остановило его на середине шага.

Подозрительно глядя на нее, он повернулся и начал рыться в ящиках комода. Но не нашел ничего для себя интересного. Он снова оглянулся на подушки, и сердце ее похолодело. Он не должен их трогать! Чего бы то ни стоило — он не должен их трогать! Когда он двинулся мимо нее, она как бы попыталась убрать стул с дороги, но каким-то странным образом он оказался как раз на его пути. Он остановился, и в это мгновение в комнату вошел другой солдат.

— Ничего нет, — сказал он. — Пойдем дальше — кончать с остальными. — Эсэсовец в последний раз посмотрел на подушки.

— Ладно, — сказал он.

Она проводила их до двери и заперла за ними. Стояла, прислонившись к двери спиной. На лбу выступили капли пота. У нее потемнело в глазах. По лицу Аленки она видела, что имеет ужасный вид.

Она попыталась улыбнуться, но вышла такая гримаса, как будто мышцы ее лица застыли от холода.

— Все хорошо, доченька, — ласково прошептала она. — Теперь все хорошо.

Она дождалась, когда внизу хлопнула дверь, и грузовики поехали дальше, и лишь после этого выпустила Опалку из шкафа. Потянувшись, он бросил револьвер на кушетку.

Опалка взял обе ее руки в свои.

— Когда все кончится, — сказал он, — если я буду жив, то приеду и подарю тебе золотой ключик. — Погасив свет, они посмотрели сквозь щель в ставнях. Небо начинало светлеть.

Где-то внизу на дереве пела птичка.

Они вернулись в прихожую. Аленка все еще сидела в кресле и потихоньку всхлипывала.

Обыски продолжались всю ночь. Население оккупированной Европы хорошо с ними знакомо. Люди многократно испытали тот мучительный страх и беспокойство, которые их всегда сопровождают. В намеренном и систематическом использовании для обысков и арестов ночного времени, в часы перед рассветом, было более действенное запугивание, чем гул бомбардировщиков над головой. Такой же пронзительный ужас вызывает только стук сапог палача, направляющегося по длинному коридору к камере смертников. В ту ночь звезды над шпилями пражских башен и над невидимой паутиной радиоволн были жесткими и холодными. В ту ночь резкий голос Пражского радио был суров и беспощаден. Кто-то дорого заплатит за это поругание!

Были переданы специальные инструкции для жителей Праги.

Гражданским лицам запрещается выходить из своих домов с 9 часов вечера 27 мая до 6 часов утра 28 мая.

Все публичные бары, кинотеатры, театры и прочие общественные заведения закрываются.

Движение всего общественного транспорта прекращается.

Всякий, застигнутый на улице во время комендантского часа и не остановившийся по требованию, будет застрелен на месте.

Ян проснулся в половине шестого. Он спал, согнувшись в кресле, в квартире Моравец. Тело его затекло и все болело.

Чувствовал он себя по-прежнему крайне подавленным. Рана в груди ныла, забинтованный глаз пульсировал под повязкой. Он посмотрел на холодный серый свет в окне, потом — на свое унылое отражение в зеркале в ванной. Пощупал пальцами свое одутловатое, распухшее лицо. В Праге, просыпающейся в то утро под чистым июньским небом, начинался новый день террора.

Люди включали радио и узнавали о том, что произошло за ночь.

Так они узнали о начале казней. В первых сообщениях по радио назывались имена пятерых человек, не имевших никакого отношения к сопротивлению. Они были казнены за то, что пустили на ночлег незарегистрированных лиц.