Ведьма из-за моря - Филиппа Карр

Что он имел в виду? Меня удивили его слова о том, что я ускользнула. Неужели в тот первый год нашего брака я любила его не только физической страстью, которую так остро ощущала в себе, или мои чувства к нему были глубже? Может быть, я создала себе фальшивый образ? Видела в нем мужчину, которого хотела видеть? Но я не могла больше так делать.

И он разрешил Марии присоединиться к нам. Эти трапезы втроем были мучением. Колум и я разговаривали через силу, а Мария задумчиво следила за нами, почти не вступая в разговор. Это не могло дольше продолжаться. Что-то должно было случиться, и вдруг я поняла.

Я поймала его взгляд, устремленный на нее так, как на меня в ту памятную ночь, когда я впервые увидела его в «Отдыхе путника». И мне вдруг стало очень тревожно.

Я очень хорошо понимала их. Они играли в какую-то игру. Мария была надменна, отчужденна, презирала его; Колума же сводило с ума ее отношение. Это было что-то вроде репетиции того, что было между нами.

Однажды она осталась в своей комнате, послав служанку сказать, что почувствовала недомогание. В тот вечер мы ели одни и Колум был так угрюм, что за все время едва обронил пару слов.

Мария взяла для себя одну из лошадей, а я дала ей амазонку. Потом я засадила белошвейку за работу, чтобы она сшила для нее новые платья. Это было еще вначале, когда я жалела ее и хотела возместить зло, причиненное моим мужем. Мария принимала все без колебаний. Она сама придумывала фасоны и сидела с белошвейкой, когда та работала. Когда платья были готовы, они оказались очень красивыми: фасоны были незнакомые, чужестранные. Мария ходила в них грациозно, держа себя гордо, как королева. Казалось, чем больше проходило времени, тем красивее она становилась. Она любила солнце, в жаркие дни уезжала из замка и иногда подолгу не возвращалась.

Колум продолжал молча наблюдать за Марией, но перестал о ней говорить со мной. Когда у нас был какой-нибудь праздник, она присоединялась к нам. Она сидела за столом на возвышении, и, даже если Колум и я были в центре стола, незнакомый человек мог бы принять ее за хозяйку дома.

В манерах Марии было что-то самодовольное, будто втайне она забавлялась. Один из соседей-сквайров влюбился в нее и умолял выйти за него замуж. Она ничего определенного ему не ответила, а он все придумывал предлоги, чтобы посетить нас.

— Молодой Мэдден опять здесь, — говорил Колум. — Бедный влюбленный дурак! Неужели он думает, что она согласится?

Однажды я сказала:

— Колум, сколько еще она будет здесь оставаться? Он сердито обернулся ко мне:

— Я думал, это твое желание, чтобы она осталась. Разве не ты так стремилась возместить мою жестокость?

— Да, но она же не принадлежит этому дому — или принадлежит?

— Кто знает, какому месту он принадлежит? Когда-то ты не принадлежала этому дому, теперь ты здесь.

— Но ведь это совсем другое, я — твоя жена.

— Помни это, — мрачно сказал он.

Это было странное, длинное лето. Жара стояла невыносимая. Море было спокойное, как озеро, и из окон башни похожее на шелковую скатерть, светившуюся голубым и серым светом. Оно тихо журчало, омывая стены замка. Я часто смотрела на острые «Зубы дьявола», выглядывающие из воды, и темные остовы разбитых кораблей. Интересно, о чем думала Мария, когда видела из окна останки «Санта Марии»? Думала ли она о муже, потерянном для нее навсегда? Неизвестно. Она скользила по замку с отсутствующим взглядом, и никто не мог сказать, о чем она думает.

Колум изменился. Он часто говорил о том, чтобы у нас еще был ребенок. Что случилось со мной? Почему я не беременела? Его отношение ко мне изменилось, вспышки страсти перестали быть стихийными, и я знала, почему.

Мне недоставало матушки. Я хотела, чтобы она были со мной в июне — я написала ей, попросив приехать. Наверное, в моем письме была скрытая мольба, потому что она немедленно ответила, сообщив, что уже планирует свой приезд. Я почувствовала облегчение, решив довериться ей. Я знала, что это не понравится Колуму, но мне было все равно — мне надо было с кем-то поговорить. Но матушка не приехала: у Дамаск была лихорадка.

«Когда она поправится, мы приедем, моя дорогая Липнете, — писала она и сообщала мне домашние новости. Отец возвратился из второго плавания, которое тоже было успешным, они даже не потеряли ни одного корабля. Приезжали Лэндоры, и все разговоры были только об успехе дела.

« Сынишка Фенимора — его гордость, — сообщала мне мать. — Его назвали Фенн, он, кажется, на месяц старше нашей маленькой Тамсин «.

Прочитав ее письмо, я ясно представила себе большой зал в Лайон-корте, отца во главе стола, рассказывающего о своих плаваниях, матушку, то и дело пререкающуюся с ним. Думая о своих родителях, я успокаивалась. Я считала, что Колум и я похожи на них. Их брак выдержал испытание временем: они не могли быть счастливы друг без друга. Я дала тебе слово, может быть слишком горячо, что у нас с Колумом будет так же.

Я смотрела, как Мария направлялась к конюшне. Она шла, грациозно покачиваясь. Когда же она села на лошадь, то стала похожа на богиню из греческого мифа. Даже смущало, что так много красоты заключено в одном человеке.

Я не знала, куда ездила Мария во время своих длительных прогулок, это была тайна. Тайна всегда окружала Марию.

Наступил душный июль.

— Будет гроза, — говорили люди, знающие приметы, но они ошиблись: жара не спадала, дождя не было.

Какая разница, идет ли дождь или светит солнце? Погода не могла изменить странную атмосферу в замке.

Потом пришел август — жаркие ночи, когда мы отдергивали полог, чтобы дать доступ воздуху. Коннелла ужалила оса, и я лечила его снадобьем, которое дала мне Эдвина. Как я хотела бы увидеть Эдвину! Я ее помнила, как она сказала, что в доме было что-то нехорошее. Зло. Да, это было зло, это точно. И в глубине моего сердца был ответ: это зло принесла женщина из-за моря.

Я проснулась ночью. Было очень жарко, Колума не было. Сколько раз я просыпалась и видела, что его нет рядом! Я подошла к окну и посмотрела на море. Оно было спокойное и тихое. На поверхности воды лежала лунная дорожка. Отчетливо были видны кончики» Зубов дьявола «. На горизонте не видно было ни одного корабля.

Повинуясь тревожному чувству, я завернулась в халат, открыла дверь и вышла в коридор. Было темно, так как там не было окон, чтобы впустить лунный свет. Я вернулась в комнату и зажгла свечу. Я знала, куда иду, и, если я увижу то, что ожидала, что я сделаю? Я уеду к матушке, я тайком уеду из дома и возьму детей с собой. Или напишу ей, что ей обязательно надо приехать, потому что она нужна мне не меньше, чем Дамаск. Дамаск уже поправлялась, матушка могла приехать и должна это сделать.