Робинзоны космоса. Бегство Земли - Франсис Карсак

предложили прочесть курс лекций. Тотчас же по прибытии я бросился разыскивать Поля, но ни дома, ни на факультете его не оказалось. Нашел я его в нескольких километрах от Клермона, в Центре ядерных исследований, которым руководил сам Тьебодар.

Проникнуть в центр было сложно даже для работника университета, и мне пришлось сделать письменный запрос на имя директора. Вахтер не стал скрывать, что шансов на успех почти нет, однако, к его величайшему удивлению, меня тотчас же приняли.

Тьебодар находился в своем кабинете, где сидел за столом, на котором были разложены необычайно аккуратные стопки бумаг. Он сразу же, не ходя вокруг да около, принялся расспрашивать меня о Поле.

– Давно вы его знаете?

– С самого рождения. Мы вместе учились.

– Он был силен в математике еще в лицее?

– Силен? Скорее, средних способностей. Но почему вы спрашиваете?

– Почему? – взревел он. – Да потому, месье, что он, несомненно, величайший из современных математиков, а вскоре станет еще и величайшим физиком! Он меня поражает – да что там: просто ошеломляет! Является ко мне рядовой инженеришка, скромно просит разрешения поработать под моим руководством и за полгода делает больше важных открытий, чем я за всю свою жизнь! И с какой легкостью! Словно это его забавляет! Когда мы сталкиваемся со сложнейшей проблемой, он улыбается, удаляется домой, а назавтра приходит с готовым решением!

Тьебодар немного успокоился.

– Все расчеты он производит только у себя дома. Всего лишь раз мне удалось сделать так, чтобы он поработал в своем кабинете, у меня на глазах. Он нашел решение за полчаса! И самое интересное, у меня сложилось впечатление, что он уже знал его и просто-напросто старался вспомнить. Иногда, как мне кажется, он делает все для того, чтобы упростить свои расчеты – лишь бы их смог понять я, Тьебодар! Я навел справки у его бывшего директора. Тот сказал, что Дюпон, конечно, неплохой инженер, но звезд с неба не хватает! Если этот удар молнии превратил его в гения, я сейчас же отправляюсь на станцию и буду торчать возле генератора во время каждой грозы! Ну да ладно. Вы найдете его в четвертом блоке – там у нас стоит беватрон. Но сами туда не входите! Пусть его вызовут. Вот ваш пропуск.

Поль ужасно обрадовался, когда узнал, что я буду жить в Клермоне. Вскоре мы стали наведываться друг к другу в лабораторию, а поскольку оба были холостяками, то и обедали мы вместе, в одном ресторане. По воскресеньям я часто выходил с ним по вечерам, чтобы поразвлечься, а однажды он провел со мной целую неделю – в походе по горному массиву Пюи-де-Дом. Именно тогда он разработал теорию вулканизма, в основе которой лежит ядерная физика, – в списке его работ эта теория, немало меня изумившая, фигурирует под номером семнадцать.

Характер его заметно изменился. Если раньше он был, скорее, холодным, спокойным и неприметным, то теперь в нем появились властность и явное стремление повелевать. Все более и более бурные столкновения происходили у него с Тьебодаром, человеком прекрасным, но вспыльчивым, который, несмотря ни на что, продолжал считать Поля своим преемником на посту руководителя Центра ядерных исследований. Во время одной из этих стычек начала приподниматься завеса тайны.

Меня теперь хорошо знали в центре, я получил постоянный пропуск. Однажды, проходя мимо кабинета Тьебодара, я услышал раскатистые голоса.

– Нет, Дюпон, тысячу раз нет! – кричал профессор. – Это уже чистейший идиотизм! Это противоречит принципу сохранения энергии и математически – слышите? – ма-те-ма-ти-чески невозможно!

– С вашей математикой, может, и так, – спокойным тоном ответил Поль.

– То есть как это – с моей математикой? У вас что, есть другая? Так изложите ее принципы, черт возьми, изложите!

– Изложу, обязательно изложу! – взорвался Поль. – И вы ничего не поймете! Потому что эта математика на тысячи лет впереди вашей!

– На тысячи лет, вы только послушайте! – слащавым голосом проговорил профессор. – И на сколько же тысяч, позвольте узнать?

– Ах, если бы я только знал!

Хлопнула дверь, и передо мной возник Поль:

– А! Ты здесь. Слышал?

Он выглядел крайне возбужденным.

– Да, у меня особая математика. Да, она впереди его математики на тысячелетия! Я узна́ю, на сколько тысячелетий. И тогда… – Он резко умолк. – Я слишком много болтаю. Это и там было моим недостатком…

Я смотрел на него непонимающим взглядом. На электростанции у него, напротив, была репутация молчуна, который лишнего слова не скажет. Он, в свою очередь, взглянул на мое изумленное лицо и улыбнулся.

– Нет, я говорю не о станции! Когда-нибудь ты все узнаешь. Когда-нибудь…

Прошел год. В январе в одном из научных журналов за подписью Поля Дюпона появилась серия коротких статей, которые, по словам специалистов, совершили настоящий переворот в физике, переворот даже более значительный, чем квантовая теория. Затем, в июне, как гром среди ясного неба всех потряс основной труд Поля, поставивший под сомнение принцип сохранения энергии, а также теорию относительности, как общую, так и частную, и попутно ниспровергший принцип неопределенности Гейзенберга и принцип запрета Паули. В этом труде Поль демонстрировал бесконечную сложность так называемых элементарных частиц и выдвигал гипотезу о существовании еще не открытых излучений, распространяющихся гораздо быстрее света. Против него ополчился весь научный мир. Физики и математики всех стран, все лауреаты Нобелевской премии объединились, чтобы разгромить Поля, но проведенная им серия абсолютно неопровержимых, решающих экспериментов доказала самым заклятым врагам, что он был совершенно прав! Теоретически он все еще оставался молодым ученым из ядерного центра в Клермоне, практически же он был первым физиком на всем земном шаре.

Он продолжал жить очень скромно в своей небольшой квартире, и каждое воскресенье мы отправлялись с ним на прогулку в горы. Как-то вечером – мы как раз возвращались с одного из таких променадов – Поль наконец заговорил.

Он предложил мне подняться к нему. Его рабочий стол был завален рукописями. Видя, что я направляюсь к столу, Поль хотел было меня удержать, но потом весело рассмеялся.

– Вот! Почитай! – сказал он, протянув мне какой-то листок.

Тот был покрыт кабалистическими знаками – не математическими символами, а совершенно незнакомыми мне буквами.

– Да, я придумал особые знаки. Мне гораздо удобнее пользоваться ими, чем вашими буквами. К ним я так и не смог привыкнуть.

Я смотрел на него, ничего не понимая. И тогда, очень осторожно и мягко, он произнес:

– Я – Поль Дюпон, твой старый друг Поль, которого ты знаешь с пеленок. Я по-прежнему Поль Дюпон. Но я также Хорк Акеран, верховный координатор эпохи Великих Сумерек. Нет, я не сошел с ума, – продолжал он. – Хотя прекрасно понимаю, что такая мысль может у тебя возникнуть.