Сквозь тьму с О. Генри - Эл Дженнингс

— Я видел парней, павших от пули и смеявшихся, испуская дух. Я скрывался от закона вместе со своей бандой, и каждый из нас сознавал, что, возможно, конец не за горами, и, однако, никто не ныл и не жаловался.

— Именно — «возможно»! Неопределённость давала вам надежду. Я же думаю о смерти — такой же неизбежной, как, скажем, мой скорый выход на свободу. Возьмите, к примеру, кого-нибудь из несчастных, осуждённых на смерть, мучимых постоянными, непрекращающимися кошмарами. Вы видели, как они умирают. И что — хотя бы кто-нибудь из них ушёл без страха? Я имею в виду не браваду, не напускную храбрость, а действительно спокойный, мирный уход. Хотя бы один из них улыбался в зубах у смерти, как будто ему предстояло весёлое приключение?

— Билл, вы, похоже, рассуждаете о тех парнях, что платят за выпивку на собственных похоронах. Узники — это совсем другое дело.

— Я бы хотел поговорить с человеком, смотрящим в глаза смерти. Интересно было бы узнать, какие чувства он испытывает. Сдаётся мне, наверно, именно по этой причине Христос воскресил Лазаря — хотел узнать, как там, на той стороне.

Я сообразил, что Портер, возможно, пишет рассказ, и эти сведения нужны ему для достоверности. Он никогда не придерживался точных фактов, однако придавал огромное значение правдивости излагаемого, и готов был ради неё на любые жертвы.

— Я, конечно, не могу призвать сюда Лазаря, чтобы удовлетворить ваше любопытство, но вот есть один парень — через неделю-другую его спровадят на тот свет. Приходите завтра — я сведу вас с этим будущим покойником.

— Какой он? — Билл внезапно сник — его голос из задумчиво-беспечного стал неуверенным.

— Ну… не знаю. Знаю только, что через десять дней его усадят на стул. Несколько месяцев назад он отослал другого парня на тот свет. Утверждает, что это ложь и он невинен, аки младенец. Словом, всё как всегда.

В душе сидящего в тюрьме мало места для эстетики. Арестанты зубоскалят и подшучивают над смертью. Нам за много недель известно, когда заработает электрический стул. Мы увидим, как особый отряд охранников проведёт приговорённого по двору, а потом его запрут в клетку смертников и откормят как на убой. То есть, не «как», а на убой.

Я много раз слышал во дворах и мастерских, как измочаленные, изголодавшиеся узники говорили:

— Эх… их мать, я бы поменялся с ним местами ради удовольствия целую неделю жрать до отвала!

Но когда приходит день официально узаконенного убийства, вся тюрьма словно бы погружается в серое траурное марево. Оно облаком висит в коридорах, его можно почти пощупать — эту холодную, душную тень, накрывающую застенок в день смерти. Такое впечатление, будто его населяют толпы оживших утопленников — их вспухшие лица, обрамлённые мокрыми склизкими волосами, внезапно выныривают из тёмных углов, тянут к тебе свои раздувшиеся пальцы и сжимают твоё сердце в ледяных кулаках.

В такие дни мы почти ничего не говорим, но зато по ночам воздух разрывают крики — долгие, полные страха крики, переходящие в мучительные стоны; и мы просыпаемся с предчувствием близкой беды: это кричит какой-нибудь исстрадавшийся бедолага, которому в кошмаре привиделась смерть.

Когда подошло время для казни Малыша, вся тюрьма встала на дыбы. Особенно заняты были спецы-электрики: чтобы прикончить человека, требуется очень много энергии.

Портер пришёл в тюремный двор, чтобы поговорить со смертником.

— Вон он, видите? Тот парень, на вид такой смирный и мягкий, что ходит с личным стражником. Идите к ним, вам позволят потолковать.

Когда человеку остаётся жить всего семь или восемь дней, у него даже в тюрьме появляются некие привилегии. Ему, например, разрешают чуть дольше гулять во дворе, а на обед дают ростбиф или цыплёнка. Ему позволено читать и писать, а иногда он может даже не выключать свет на ночь: в темноте все твои страхи возрастают в тысячу раз.

Портер направился к Малышу. Смертник положил свою ладонь на руку Билла и, казалось, был чрезвычайно рад его компании. В течение пяти или десяти минут вся троица дружно прогуливалась по двору.

Когда Портер вернулся ко мне, в его лице не было ни кровинки, а руки он сжал в кулаки с такой силой, что из-под ногтей выступила кровь. Он ворвался в почтовое отделение, опустился на стул и отёр со лба капли пота, похожие на крупные белые жемчужины.

— Перепугались, Билл? Такое впечатление, что вы заглянули в глаза самой Костлявой с косой!

Портер выглядел так, будто увидел привидение.

— Эл, пойдите поговорите с мальчиком. Поспешите. Это слишком чудовищно. Я думал, он взрослый мужчина, а он всего лишь ребёнок. Он не ощущает страха, потому что до него не доходит — ему действительно грозит смерть. Он слишком молод. Надо что-то делать!

Мне с этим парнем разговаривать не доводилось; я знал лишь, что он убийца. Я полагал, ему лет двадцать пять.

— Полковник, вы видели, как он положил свою руку на мой локоть? Он только маленький невежественный мальчишка, ему всего семнадцать. Он говорит, что не убивал, и уверен, что произойдёт чудо, которое его спасёт. Боже правый, полковник, разве можно поверить, что в мире существует что-то доброе, если таких вот парней выставляют «хладнокровными убийцами»? Нет, он точно невиновен, Эл, у него не глаза убийцы, это хорошие, чистые голубые глаза — совсем как у моего маленького друга.

Поскольку я был секретарём начальника, в мои обязанности входило присутствовать при экзекуции и вести протокол. Казнь этого семнадцатилетнего мальчика обещала стать нелёгким испытанием.

Его дело было мне известно. Доказательства против Малыша были сильные.

Как-то раз в воскресенье они с другом пошли купаться на реку Сиото. Обратно Малыш пришёл один, второй мальчик пропал. Через три недели в прибрежной грязи, далеко вниз по реке, нашли чьё-то тело. Оно разложилось до такой степени, что узнать труп было невозможно; лица не было вообще.

Родители пропавшего юноши отправились в морг, нашли на трупе родимое пятно и определили, что это тело их сына. Малыша арестовали.

Свидетели на суде были единодушны: они видели двух юношей на берегу Сиото, и Малыш был одним из них. Парни ссорились. Внезапно Малыш схватил своего дружка за руку и потащил к реке с криками: «Я тебя сейчас утоплю за это!» Трое мужчин и одна женщина слышали эту угрозу. Малыша осудили, основываясь на косвенных доказательствах.

— Да, сэр, это правда. — Юноша возвёл на меня свои чистые глаза и положил ладонь на моё предплечье — в точности так, как Портеру.

— Ну хорошо, это правда. Но это не вся правда, — полувопросительно сказал я.

Малыш не отпустил мою руку, словно боялся, что я уйду и ему не удастся высказаться. Видно было, что ему страшно не хочется оставаться в одиночестве. Мы прогуливались на солнышке; паренёк то смотрел в небо, то переводил взгляд на верхушку дерева, чьи ветви простирались над тюремной стеной… Он поведал, что не боится смерти, и в его словах не чувствовалось ни досады, ни негодования, только благодарность за то, что с ним поговорили.