Сквозь тьму с О. Генри - Эл Дженнингс

Сейчас многие из этих упомянутых друзей кичатся тем, что якобы помогли О. Генри, когда он был Портером, заключённым каторжной тюрьмы. Но если кто из них и интересовался судьбой Билла, то самому Биллу об этом ничего не было известно.

— Мне уже недолго осталось сидеть, полковник. Как вы думаете, сколько контрактов ещё будет заключено?

— О, ещё порядочно. А что?

— Потому что в этом может быть сокрыта возможность для нас выйти на свободу.

— Да, и ваша возможность — это копошиться себе потихоньку и держать рот на замке. Ну-ка, глотните ещё немного.

Последовало ещё много бокалов вина, много стаканов виски, много долгих разговоров после девяти часов, с потушенными огнями. Портер сдался, но поражение глодало его, словно червь в сердце. Он пытался держать предложения в тайне, пытался отдать контракт тому, кто предложил наименьшую цену. Но, будучи всего лишь пятой спицей в кабинетном колесе, вынужден был без возражений делать то, что ему приказывали.

— Свиньи вонючие, — говорил он мне.

— Не обращайте внимания, — отвечал я. — Честность — не самая умная линия поведения в тюрьме. Выбросьте из головы.

— Конечно, выброшу. Мы всего лишь рабы их наглости.

Однако же и Портер, и я извлекали свою выгоду из порочной системы. Богатенькие воры, наживающиеся за счёт государства и двух беспомощных заключённых, посылали нам ящики изысканных вин, сигары и всякие деликатесы в знак своей глубокой признательности. Мы держали эту контрабанду в почтовом отделении, и вся наша тёплая компания — Билли, и Портер, и ваш покорный слуга — частенько устраивали себе тайные пирушки.

Глава XXIV

Контрактами, конечно, распоряжался не я, но проверка качества поставляемой продукции входила в прерогативу начальника тюрьмы и его штаба. Я знал, как чудовищно голодают заключённые, какие помои им приходится есть. Никогда не забуду своего первого обеда: воспоминание о червях в соусе и мухах, увязших в мелассе, вызывало у меня рвотные позывы каждый раз, как я проходил мимо кухни.

Во всяком случае, я совершенно определённо решил, что раз уж приходится платить невероятную цену за мясо, то я буду настаивать на том, чтобы оно хотя бы было съедобно.

— Что ж, попробуйте, — одобрил Портер. — Начальник вас поддержит. Хоть какая-то польза от нашей работы.

Когда пришла первая партия, я спустился во двор взглянуть на товар. Я заранее подготовился к зрелищу жалкой, отвратительной дешёвки, но вид гнили, которую разгружали из фургона, потряс меня до глубины души.

— А ну валите всё обратно! — заорал я. Задыхаясь от возмущения, я ринулся в кабинет начальника.

— Я только что от мясника. Они там разгружают вонючее, испорченное мясо! Оно такое гнилое, что им даже мухи брезгуют. Это возмутительно! Мы же заплатили за первоклассную говядину, к тому же такую цену, выше которой на всей земле не найдёшь, сколько ни ищи, — а они приволокли нам кучу падали! Что мне с этим делать?

Начальник побледнел.

— Что такое? Что такое? — Его голос внезапно охрип. Начальник принялся мерить кабинет шагами.

— Это просто позорище, господин начальник! Люди голодают. Бобы нам доставили старые и горькие, а это мясо можно есть, только если тебе грозит голодная смерть. Мы могли бы потребовать хотя бы удовлетворительного качества, если уж хорошее недоступно!

— Да-да, правильно, конечно. Вы говорите — мясо абсолютно непригодное? Отошлите его обратно. Напишите им и потребуйте хорошего товара.

Я так и поступил — написал поставщикам весьма неприятное письмо, в котором информировал, что за такую невиданную цену каторжная тюрьма Огайо требует приличного товара. Мясо, которое мы с тех пор получали, хоть и было жёстким, но, по крайней мере, было свежим и чистым.

Я воспользовался данной мне начальником властью сполна — отсылал назад всё, что было непригодно к употреблению. Поставщики поняли, что тюрьма больше не является тем мусорным ящиком, куда они привыкли сбрасывать всякую дрянь, и решили, что дешевле будет поставлять более-менее удовлетворительный товар.

— Вот увидите, Билл, — в мире есть такие преступники, что какой-то бывший арестант — это просто пай-мальчик, — сказал я Портеру в заключение своего рассказа о гнилом мясе. — Так что вы будете делать, когда выйдете на свободу — бросите вызов общественным предрассудкам? Или не отступите от вашего прежнего решения?

Портеру оставалось примерно четыре месяца. У нас был календарь и каждый вечер мы зачёркивали в нём очередной день. Печально было осознавать, что расставание неизбежно — столь же неизбежно и неумолимо, как смерть. Мы старались разговаривать спокойно, даже беспечно — но лишь потому, что в наших душах поселилась глубокая грусть.

— Решения не изменю, я хозяин своего слова. А вы, полковник, — что бы вы сделали, если бы вышли на свободу?

— Я бы подошёл к первому встречному и сказал: «Я бывший заключённый, только что вышел из тюрьмы. Если вы имеете что-то против — идите к чёрту».

(Несколько лет спустя я как раз так и поступил!)

Портер разразился хохотом. В первый раз в жизни я слышал, чтобы он так хохотал: во всё горло, громко, мелодично и заразительно.

— Ну, вы даёте, полковник! Ваша нахальная независимость дорогого стоит. Вот и я начинаю подумывать: а не отказаться ли мне от своего плана?

Но это были лишь слова; даже после самого своего чёрного дня в Нью-Йорке, когда он едва не признался, что его тайна ему страшно в тягость, что он больше не в состоянии выдерживать это напряжение — он продолжал хранить свой секрет.

— Неужели страх жизни сильнее страха смерти, Эл? Смотрите — вот я, готовый покинуть эти стены, и что? Я охвачен страхом перед тем, что мир узнает о моём прошлом…

Портер не ожидал от меня ответа; он просто впал в философское настроение, а при этом он всегда высказывал свои мысли вслух.

— Как же тяжело мы трудимся, стараясь утаить наше истинное «я» от ближнего своего! Вы знаете, иногда я думаю, что жить было бы куда легче, если люди не пытались строить из себя кого-то другого, если бы они хотя бы на краткое мгновение сняли маски и перестали лицемерить. Полковник, мудрецы молятся о том, чтобы увидеть себя самих такими, какими их видят другие. Я же буду молиться о том, чтобы другие видели нас такими, какими мы себя воображаем. Представьте, сколько бы ненависти и презрения растворились бы без остатка в этом чистом потоке понимания! Мы могли бы достигнуть всеобщего равенства, если бы как следует постарались. Как вы думаете — когда-нибудь мы смогли бы смотреть в глаза смерти без трепета?

— Я видел парней, павших от пули и смеявшихся, испуская дух. Я скрывался от закона вместе со своей бандой, и каждый из нас сознавал, что, возможно, конец не за горами, и, однако, никто не ныл и не жаловался.