Пространственное воплощение культуры. Этнография пространства и места - Сета Лоу

совет директоров будет больше всего озабочен тем, сможет ли заявитель, эм-м, доказать свою финансовую состоятельность для этого места. Поэтому его всегда беспокоил вопрос денег, и почему-то он предположил, что я рассматриваю это место. Может быть, его смутило то, как я был одета. Было лето, и я, знаете, была как будто полуголая или что-то в этом роде. Думаю, он был немного скептичен, типа «что это за женщина [смеется] тут смотрит на это дорогое место?». Тогда он спросил меня, чем я занимаюсь. Он был очень… Это был самый прямой [пауза] вопрос, который прозвучал на этом открытом показе. В общем, он спросил: «Чем вы зарабатываете на жизнь?» – а я отвечаю: «Я врач». Думаю, это его успокоило – он был такой типа «ого!».

Однако поддержание стерильной социальной среды требует и постоянной бдительности. Дело не просто в том, что для появления ощущения безопасности жильцы должны быть похожи друг на друга, а еще и в том, чтобы люди вокруг здания (например, сидящие на ступеньках у входа) относились к одному и тому же социальному классу, возрасту, имели схожую этническую принадлежность и ценности. Вот что информантка Марта рассказывала о женщине, которая, по ее мнению, угрожает имиджу ее кооперативного дома:

Например, когда выходишь из дома, можно сразу заметить одну пожилую женщину, сидящую у здания, как будто, ну, как будто там есть крыльцо, как в старых районах… Она очень раздражает людей в совете… Они считают, что это снижает престиж [здания]. У нее еще есть знакомые, и вот они приходят и зависают тут, и дело в том, дело в том, что они даже не знают, живет ли она в этом доме! У нее была близкая подруга, одна женщина, которая раньше жила в этом доме, а сейчас находится в доме престарелых… Этой женщины здесь уже нет, а она по-прежнему,… и, видимо, к ней тянутся все другие пожилые люди в округе, которые тоже у нас не живут.

Договориться относительно того, кто именно является «такими же людьми, как мы», оказывается еще сложнее из‐за вопроса о том, кто может быть выселен за нарушение правил дома. Например, собака одной женщины покусала ребенка, а поскольку эта женщина снимает жилье, формально совет дома может попросить ее съехать. Но, как поясняет информантка по имени Кейт, эта женщина обладает моральной репутацией: она пережила холокост, и это обстоятельство выводит ее за рамки социального контроля совета, хотя последний и хотел бы избавиться от собаки, а также получить доступ к квартире с контролируемой арендной платой, чтобы превратить ее в жилье, принадлежащее частному владельцу:

Не знаю, смогла бы я дальше держать такую собаку, если бы она у меня была, но, э-э-э… они говорили о ней так, будто эта собака – зло, нападающее на людей. В общем, теперь она ходит в наморднике. Вот как совет пытался выставить эту женщину, и, я думаю, отчасти дело это в том, что им была нужна ее большая квартира с тремя спальнями со стабильной арендной платой – она, знаете, вероятно, платит триста в месяц. Но ее мать пережила холокост, а выгнать человека, пережившего холокост, реально сложно. Мы просто не будем этого делать, понимаете? Так что, в общем, она осталась, но она совершенный изгой.

Таким образом, рассмотренные дискурсивные стратегии, касающиеся того, кто должен или не должен становиться жильцом кооперативного дома, включают сложный набор финансовых, моральных и визуальных кодов для оценки социального положения человека и его принадлежности к определенному классу.

Больше всего в этом процессе полагаются на проверку финансовой состоятельности, а моральные и визуальные коды приемлемости играют вторичную, поддерживающую границы роль. Но как только вы вступаете в кооператив, возникает еще одна проблема: вовлеченность в конфликты, поскольку, как отмечает информантка по имени Кейт, правление может выгнать вас за любое нарушение действующих правил и норм96. В результате, как и среди обитателей закрытых жилых комплексов, в качестве адаптивной стратегии используется моральный минимализм: для разрешения любого конфликта задействуется правление, а социальные контакты между соседями сокращаются. Как утверждает информант по имени Ларри,

думаю, лучший способ жить в кооперативном доме в Нью-Йорке – это поддерживать как можно более дружеские отношения с людьми, со всякими любезностями и так далее, но жить своей тихой жизнью, потому что, не знаю, как там в Италии говорят: не надо гадить там, где ешь? Не надо, знаете ли, слишком активно контактировать по жизни с людьми.

Информант Юл, живущий в Квинсе, упоминая о проблемах с еще одним жильцом, рассказывает о ряде мер, которые он предпринял, чтобы их решить, хотя все, включая совет, пытались дистанцироваться от этой ситуации:

Я рассказал про это своей приятельнице, старшей [по дому], а она довела все до сведения совета. Тогда они сказали, что, если вы снова застукаете этого человека, позвоните охраннику, он поднимется и остановит его.

А вот Ванесса опасается поднимать какие-нибудь темы с соседями из‐за того, что они могут на нее косо посмотреть:

Думаю, я бы, вероятно, предпочла, чтобы подключался [совет]. Не хочу быть человеком, который поднимает волну: я, скорее, сообщу о ситуации анонимно.

Ивонна, в свою очередь, просто признается в своем постоянном беспокойстве по поводу того, что ее уличат в чем-то не соответствующем негласному социальному кодексу:

Я всегда чувствую, что кто-то наблюдает за мной за моей спиной, мне не нравится это ощущение. Знаете, мне кажется, что в этом доме какие-то особенно строгие правила.

Хотя жители кооперативных домов уверяют себя, что живут с «такими же людьми, как они», наши информанты так или иначе пытались разрешать конфликты, не вступая в конфронтацию друг с другом и прибегая к косвенным тактикам.

Эти противоречивые практики принятия и исключения в пространстве кооперативного дома объединяет дискурс под кодовым названием «такие же люди, как мы». В сравнении с дискурсом «дома и семьи» в кооперативе в Маунт-Плезанте, служащим для объединения жильцов по классовому и расовому признакам, принцип «такие же люди, как мы» создает ощущение безопасности и комфорта благодаря однородности и одновременно исключает тех, кто не вписывается в этот дискурсивно сконструированный и навязанный материальной средой режим управления. Тем не менее одновременно у жильцов нью-йоркских кооперативных домов появляется ощущение незащищенности: им кажется, будто за ними постоянно наблюдают, что они рискуют утратить свой статус или подвергнуться негативным санкциям. Сравнение этих локальных дискурсов, их материальных последствий и влияния на социальные отношения иллюстрирует,