Счастье Анны - Тадеуш Доленга-Мостович

«Если бы жил Антоний», — подумала она о муже и тотчас отбросила эту неискреннюю попытку противопоставления.

Она хорошо знала, что и Антоний ей не был близок. «Как же я одинока, как я одинока, — думала она в тишине, опираясь о стену, — одинока и стара…»

И вдруг возник вопрос: за что? Чем она заслужила такое? Пятьдесят лет она отказывалась от всего для себя — от поездок, балов, нарядов. Отказывалась от всех радостей… Чем она провинилась?

Часы в столовой пробили восемь.

Пани Гражина сжала пальцами виски и медленным, усталым шагом прошла к себе. Она не позвала служанку. Сама надела шляпу и шубу. Шуба была тяжелая. Пани Гражина чувствовала себя необыкновенно измученной и ослабевшей, и ей показалось, что в комнате очень душно.

На улице был мороз, очень сильный мороз, что тоже затрудняло дыхание. Внизу ее ждал автомобиль, присланный пани Ябжесской, всегда такой внимательной и предупредительной. Это был большой черный лимузин с мягкими подушками и замшевой обшивкой. Он двигался так тихо и легко, что достаточно сомкнуть глаза — и можно потерять ощущение движения. Пани Гражина открыла их только тогда, когда машина остановилась возле ярко освещенной гостиницы.

С каким бы удовольствием она сказала шоферу повернуть обратно! Она легла бы в постель, потому что действительно была измучена, как никогда. А здесь столько огней, столько людей. Уже в гардеробе она снова почувствовала учащенное биение сердца, которое в первый раз проявилось в прихожей. Очень плохое биение, точно сердце пропустило одно или два удара, а потом вдруг пыталось нагнать.

Улыбающаяся, она здоровалась с толпой знакомых, потом сидела за столом на большом, украшенном цветами кресле и слушала длинные поздравления. Но было очень душно. Если бы не опасение, что другие дамы в декольтированных платьях могут простыть, то попросила бы открыть окна.

Речи были красивые и возвышенные, полные самых теплых слов в адрес юбиляра, полные почитания и благодарности за ее многолетнюю деятельность. Говорили мужчины и женщины. Превозносились заслуги пани Гражины в цементировании общества, в осознании роли женщины, которая является гарантом института, святого института семьи.

«Ей благодарны сегодня тысячи женщин, жен и матерей, которые не только не являются тяжестью для своих семей, но и составляют в них активный элемент, ответственный за дело создания духа новых поколений».

В зале было невыносимо душно и в то же время холодно. Ноги и руки пани Гражины просто леденели. Несмотря на это, на ладонях выступал пот.

Когда она встала, чтобы ответить на тосты, сердце отреагировало новой атакой, в глазах потемнело и она медленно опустилась в кресло, но сознания не потеряла. Она видела и слышала все, что происходило вокруг. Какой начался переполох! Ей вливали в рот воду, проверяли пульс, затем перенесли в боковую комнату, где открыли окно. Ее очень мучил шум. Подали какие-то горькие капли. Она никогда не болела, и они показались ей до невозможности противными.

Минут через пятнадцать она уже чувствовала себя настолько хорошо, что могла встать. И сообщила, что очень хочет вернуться домой. Ноги были невыносимо тяжелые, но, опираясь на плечи двоих мужчин, как-то добралась до машины. Провожали пани Гражину две женщины. Одна из них, доктор Сарнецкая, велела перепуганному слуге пригласить тотчас же сына пани.

Куба появился в комнате матери заспанный и в халате.

— Пани сенатор, — проинформировала его доктор, — перенесла легкий сердечный приступ. К сожалению, это не моя специальность. Сейчас нет никакой опасности, но нужно вызвать специалиста и во всяком случае было бы хорошо, если бы всегда кто-нибудь был рядом.

— Я не могу, мне нужно завтра очень рано встать, — сказал Кубусь. — Может быть, вызвать какую-нибудь медсестру?

— Мне кажется, что доктор Шерман — ваш брат. Так вот он специалист по сердечным заболеваниям. Может быть, вы бы вызвали его?

Куба вопросительно посмотрел на мать.

— Я могу позвонить Владеку, но я не знаю, захочет ли мама.

— Позвони, — лаконично ответила пани Гражина.

Доктор Шерман приехал сразу же. Войдя в комнату пани Гражины, он прежде всего проверил пульс, затем разбудил храпевшего на софе Кубу и отправил его в постель. После этого он сел возле пани Гражины и спросил:

— Как это случилось? Расскажите мне, тетя. На банкете? Может быть, вы много выпили вина?

— Я не пила совсем. Еще дома я почувствовала неприятный ритм сердца, а на банкете это повторилось дважды…

— Так…

— Никогда ничего подобного со мною не было. Скажи мне, Владек… Я умру?

— Ну, когда-нибудь обязательно. Сейчас опасности нет. Вы позволите, я послушаю вас.

Он приступил к детальному осмотру. Пани Гражина сквозь полусомкнутые веки видела его лоб, на котором, когда он наклонял голову, вздувались толстые вены. Когда он одной имеющейся у него рукой держал стетоскоп, ей казалось, что он потеряет равновесие. Она неоднократно слышала о нем как о специалисте очень лестные отзывы, однако их не разделяла, так как считала Владека премудрым материалистом и циником. Будь он хорошим специалистом, то уже давно заработал бы себе если не на дом, то, по крайней мере, на приличное существование, а он все продолжает лечить на окраинах и в больницах.

Сейчас, однако, пани Гражина пожелала, чтобы вызвали именно его, а не какого-то другого доктора. Этот хотя бы скажет искренне и прямо, что с ней и требует ли заболевание серьезного лечения.

— И как находишь? — спросила она, когда он сел и посмотрел на часы.

— Нахожу, что хорошо, — пожал он плечом.

— Ничего опасного?

— Невроз сердца. Сколько вам лет?

— Семьдесят.

— Прекрасный век, как сказал бы любой врач. Что ж… склероз, артрит… Стул регулярный?

Пани Гражина не терпела ни этой темы, ни такого способа называть вещи своими именами. Однако ответила:

— Всяко бывает.

— Да, и печень тоже, — произнес он приговор.