Счастье Анны - Тадеуш Доленга-Мостович

— Разве это не замечательно? — спросила Анна.

Марьян широко открыл глаза, немного посмеялся и сказал, что дети умеют поражать старших своей философией и логикой, что у них свой дар наблюдательности, а затем перешел к рассуждениям о том, сколько ошибок совершила и сколько еще совершит наука из-за подобного перевертывания причины и следствия. Он вспомнил открытие Коперника, привел примеры из физики, медицины, экономики, метеорологии, истории культов, словом, бесчисленное множество примеров. Наконец, переключился на разные теории о влиянии жизни на искусство и искусства на жизнь.

Мысли его убегали от детей. Мужчины вообще не понимают детей. Кароль, например, бесспорно любит Литуню, но не может провести с ней более получаса, потому что скучает, а скучает потому, что не в состоянии понять и вслушаться в ее мир.

— Мой отец, — рассказывала как-то Анна Марьяну, — утверждал, что есть лишь один способ разумного осознания бессмертия: иметь ребенка и понять, что он является единственным нашим продолжением, что единица составляет только одно звено в длинной цепи.

Марьян долго молчал, а затем покачал головой:

— Да, это так, но не трагично ли это?

— Почему трагично?

— Создать новое существо и заставить его, чтобы оно унаследовало не только мои психические и физические дефекты, но и весь кошмарный багаж, накопившийся за тысячи поколений?

— Ты видишь только плохие стороны этого багажа, — запротестовала она, — а ведь наследуется также и культура, интеллигентность, деликатность и многие другие положительные черты.

— Это не уравновесит зла. Тяжесть ответственности за это наследие человечество хорошо чувствует. Возьми, например, постоянно повторяющийся во многих религиях мотив искупления грехов. Всегда должен родиться такой потомок, который искупит грехи предыдущих поколений. Если существование понимать как непрерывный процесс, состоящий из индивидуальных существ, это означает перекладывание тяжести ответственности на потомство. Оно должно быть лучше нас, умнее, благороднее, и мы делаем вид, что верим в это. Но не будем закрывать глаза на правду: мы передаем потомству все наши грехи, а дать им больше сил, чем у нас есть, мы не можем, и тяжесть постоянно растет, а силы уменьшаются из поколения в поколение. И стала неудобной сказочка о том, что нужно обернуться назад к предкам с поклонением и почитанием. Они были лучше, должны были быть лучше. Сказочка — это вера в приход мессии. В этом ищем оправдание. Для этого разрабатываем себе теорию.

— Тобой движет пессимизм, — вздохнула Анна.

— Нет. Во мне говорит страх перед ответственностью.

— Ответственностью перед кем?

Он нахмурил брови и опустил голову:

— Не знаю.

Он произнес это таким голосом, точно переживал огромное страдание. Каждый раз, когда он произносил эти слова, Анне казалось, что они причиняют ему невыносимую боль, хотя вокруг было светло, солнечно. Ботанический сад был наполнен запахами июля. Издалека долетал шум живого веселого трудящегося города. Рядом с ним была она, любящая и любимая. Они сидели, прижавшись друг к другу, под большим раскидистым каштаном, ветки которого раскачивались спокойно и торжественно, создавая ветер.

И что он хотел узнать еще и зачем?..

Она провела ладонью по его лбу и подумала, что, познакомившись с Литуней, он обязательно полюбит ее и не будет смотреть на нее испуганными глазами. Может быть, тогда исчезнут его печальные мысли, которые, вероятно, родились оттого, что в глубине души ему, видимо, хотелось иметь ребенка, но он не может и боится, что уже никогда не сможет.

Это было уже давно, но в памяти Анны осталось каждое его слово, каждый взгляд в то июльское воскресное утро. И сейчас, склонившись над бумагами, над бездушными чужими бумагами, она вспоминала.

— Кто знает, — сказал он, — может, ты во сто крат умнее меня.

— Не смейся, — возмутилась она.

— Ты и твоя дочурка… Литуня. Потому что, может быть, мудрость только в простоте. И не все ли равно, в сущности, что является причиной, а что следствием?

— Мне с тобой следует быть очень осторожной, — рассмеялась она — Из каждого высказывания ты выстраиваешь целые философские системы. Даже из мнения Литуни… Но сейчас я скажу тебе такое, с чем ты уже ничего не сможешь сделать. Вот послушай. Когда я с Литуней была в Познани в зоологическом саду и показала ей ужа, она спросила: «А если уж хочет помахать хвостом, то в каком месте начинает?»

— На вопросы детей, — рассмеялся он, — редко можно найти ответ. Они все талмудисты и схоласты.

— Да нет! Они очаровательные создания! — воскликнула она в отчаянии.

Он задумался и шутливо ответил:

— Я по себе не чувствую этого.

— Почему по себе?

— Потому что у меня к тебе чувство как у ребенка к матери, однако я не отношу себя к очаровательным созданиям.

— О, ты страшное чудовище, — сказала она громко и одновременно задумалась. Действительно, в их отношениях есть что-то сыновнее и материнское. Но это объясняется очень просто. Каждая женщина относится к близкому ей мужчине с определенным оттенком материнской заботы. И тем более это должно проявляться в отношении к такому непрактичному мужчине, как Марьян, нуждающемуся в постоянной опеке.

Сейчас, когда приезжает Кароль с Литуней и когда ей нужно будет посвятить им много времени, ей с трудом удастся выкроить несколько минут, чтобы заняться его делами. К тому же и в «Мундусе» начинается сезон осенних экскурсий.

С каждым днем прибавлялось работы, а теперь, когда Минз стал контролировать почти все, что она делала, значительно больше внимания следовало уделять даже мелочам. Она и без того работала с врожденной добросовестностью и с той обязательностью, которая была у нее в крови, но сознание того, что какой-нибудь недосмотр даст повод Минзу прицепиться к ней, создавало определенную нервозность в работе.

Очень много возникало у нее проблем со служащими. В бюро не прекращались сплетни, интриги, взаимные оскорбления, вытекающие не столько, может, из зависти, сколько из самого факта постоянного пребывания вместе. Не раз ей приходилось уговаривать, мирить подчиненных или делать им замечания, выслушивать их доверительные горькие исповеди и жалобы. Спустя какое-то время она уже хорошо знала личную жизнь не только каждого работника своего отдела, но и всего «Мундуса». Тот дрался с женой и пришел поцарапанный; другой почти голодал, потому что купил в рассрочку участок в Песочном; у кого-то был жених, а она ходила по кинотеатрам с другим. И вообще в бюро каждый делал что-нибудь кому-нибудь назло: переворачивал вверх ногами картотеку, замазывал самые важные позиции в карточках, курил мерзкие папиросы или рассказывал несуществующие вещи о коллегах.