Тайна - Олег Рой

В тот вечер он в очередной раз листал историю болезни Ольги, каждую строчку которой теперь знал наизусть. Потом с досадой отбросил ее на край стола – очередной метод, на который он возлагал надежды, ничего не дал. Ему казалось, что где-то там, между строк сухих медицинских отчетов, скрыта причина того, что с ней творится. Ведь явно с Ольгой проделывали рискованные, если не сказать изуверские, эксперименты, искорежившие ее психику. Не может быть, чтобы она ни с того ни с сего впала в такое состояние. Он мучительно пытался понять, что с ней произошло, и не находил ответа.

Все чаще червь сомнения точил его: ведь дар Ольги – ноша тяжелая, такую не каждый может нести. А что, если она не выдержала, сломалась? Ведь она столько всего испытала – тюремные ужасы, разлуку с любимым, дочерью, с матерью и братьями… Такое не всякий здоровый человек вынесет. А ей еще приходилось жить с бременем своих необычных способностей. Это так только кажется, что подобные способности легко даются, что дар, доставшийся человеку по каким-то тайным неведомым причинам, легок и отмеченным им людям хорошо. Если посмотреть на их жизнь внимательно – то тяжелее всего приходится талантливым и одаренным. Они не защищены, открыты для всех и для всего. А толпа ведь таких, непохожих, не любит.

Он тяжело вздохнул и посмотрел на часы. Надо бы уже давно отправляться домой – что тут высиживать? И так все шепчутся, что, мол, неспроста профессор к семье не спешит, каждый день допоздна сидит в больнице.

И все чаще и чаще он натыкается на недоумевающий взгляд жены – она, конечно, сама просила его помочь Ольге, но не с такой же одержимостью. Тем более, похоже, что случай безнадежный.

В больнице кое-кто опускался уж совсем до неприличных скабрезностей – скорее от скуки и желания праздно почесать языком, конечно, нежели из злобы, но все равно было неприятно. Поговаривали, что профессор тронулся в уме, влюбился в ведьму, и у них теперь амуры.

Но Серафим Иванович знал, что не успокоится, пока не исчерпает все возможности помочь Ольге. Ведь она спасла их семью. Да и врач он или не врач? Он ведь давал клятву Гиппократа. И поэтому должен испробовать все. Пока Ольга жива, есть шанс. А физическое ее состояние, несмотря ни на что, вроде нормальное, с телом все в порядке, только мозг покорежен. Значит, есть надежда…

Он уже встал, чтобы отправиться домой. Его взгляд случайно упал на обложку истории болезни. На ней стояли даты поступления Ольги в клинику. Что же с ней было до этого. Нет, надо решительно поговорить со своим изворотливым заместителем.

На следующий день Серафим Иванович вызвал Тихона Алексеевича.

– Хочу снова поговорить с вами про Акимову, – мрачно заявил он.

– Не надоело вам? – усмехнулся заместитель.

– Знаете, не надоело. Тем более что меня тут посетила одна любопытная мысль…

– Мы вроде бы не раз с вами обсуждали… Кататоноческий ступор. Ничего нельзя сделать. Ваши усилия бесплодны, только себя мучаете.

– Вот! – поднял вверх палец Волынский. – Откуда вы вообще взяли этот диагноз?

– Ну, много признаков, указывающих на это… И Астахов так считал…

– Нет у нее никакой шизофрении, – вспылил Волынский. – Скорее всего, такое ее состояние – результат того, что ей в огромных дозах вводили препараты, тормозящие психические процессы. И об этом в истории ее болезни нет ни слова. Судя по всему, ей прописывали какие-то экспериментальные лекарства… Я правильно понимаю, что над ней, по сути, ставили эксперименты? Или и сейчас продолжают? – предположил он.

– Сейчас уже нет, – ответил загнанный в угол Тихон Алексеевич, – несколько раз приезжал Астахов, что-то делал с ней. Я при этом не присутствовал…

Волынский некоторое время подавленно молчал, потом спросил сквозь зубы:

– И что было после этого с больной?

– Ну, Астахов, как известно, оригинал, да и ставили перед ним интересные задачи… Поймите, я всего не знаю, сами знаете, что у них за клиника… Лучше знать поменьше, – он понизил голос, – говорят, что она побывала у самого… И, возможно, это его приказ – исследовать ее. Вот Астахов и исследовал… Ему, как я понял, нужно было стимулировать ее способности. Он применял некоторые… нестандартные препараты. Реакция была неудачной – у нее начались двигательные нарушения, она начала впадать в сумеречные состояния, видеть сноподобные картины. Появились вестибулярные нарушения, искажение пространственного восприятия, нарушения схемы тела и другие психосенсорные и деперсонализационные расстройства. Надеюсь, это останется между нами. Мне вообще не следовало говорить вам этого.

– Но почему ее подвергли принудительному лечению? – не унимался Волынский. – Ведь оно ей не было назначено по суду. И со многими вы тут так поступаете? Эти люди не преступники, и у нас не карательное заведение!

– Что вы как маленький? – пошел неожиданно в наступление заместитель. – Будто и не знаете – многим психическим больным прописывают пробные лекарства, дают в таблетках или колют… Ни для кого это не секрет. Тем более когда дело касается государственных интересов. Это для нас превыше всего. И у нас не совсем простая клиника, надеюсь, вы это понимаете? – многозначительно произнес Тихон Алексеевич. – Я думал, вы адекватно воспринимаете свою должность. Вам ведь тоже поручали решать экспериментальные задачи именно на таких больных. Они – отработанный материал и должны послужить науке. Не зря же государство их кормит…

Он вышел, а Волынский обессиленно сел за стол. Собственно, все услышанное не стало для него новостью. Что-что, а о «методах» Астахова и ему подобных он знал отлично. А говорил больше для Тихона Алексеевича, надеясь, что тот в пылу спора расскажет что-либо новое об Ольге. Что ж, самые худшие его опасения подтвердились. Как преодолеть действие этих «экспериментальных» лекарств, он не знал. Похоже, все зашло в тупик…

После этого неприятного и чреватого последствиями разговора прошло несколько месяцев, а осадок от него все не проходил. Когда Волынскому предложили возглавить эту клинику, он начал лелеять абсурдную надежду, что ему дадут работать спокойно. Наконец-то они оценили его научный потенциал, поняли, что именно здесь он способен принести пользу. Но этот разговор дал ему понять, что он ошибался. Рано или поздно в дверь к нему постучится человек в неприметном костюме и объяснит, что он должен будет сделать. Возможно, обколоть непонятными препаратами очередную жертву – такую же, как Оля, прикрываясь благими целями развития советской науки. Или подвергнуть карательной психиатрии очередного инакомыслящего – оглушить и превратить его в растение.

И самое страшное, что он это сделает, понял вдруг Волынский. Ради этого проклятого ощущения относительной безопасности. Ради Любочки, Маши, ради Оли, в конце концов. Так он продаст жизнь одних за спокойствие других и еще порадуется сходной цене.

Ему вспомнился, как будто это было вчера, разговор с особистом перед освобождением. Ему вручили направление на руководящий пост и мягко намекнули, что взамен он должен будет иногда выполнять задания неких государственных институтов и выполнять некоторые поручения вышестоящих органов. И при этом не задавать никаких вопросов, разумеется. Словом, заручились его лояльностью.

«И вот на что ее рано или поздно употребят…» – с ужасом понял он.

– Благо ваш острый ум и прекрасное образование не должны пропасть. Вы же не можете работать рабочим или водителем. А на другие должности бывших заключенных берут редко…

Человек, беседовавший с ним, мягко и доверительно улыбался. И Серафима Ивановича неприятно поразило то, что вопреки воле его рот тоже начал растягиваться в ответной гримасе.

Нет, такой жизнью жить нельзя! Уж лучше оборвать все одним махом. Но до этого надо вызволить отсюда Олю…

Он не терял надежды вернуть Ольгу к жизни. Он еще раз тщательно изучил список лекарств, которые она принимала. В последнее время ничего серьезного – только витамины да добавки.

– Все препараты, глушащие психику, ей уже отменили, – заметил Тихон Алексеевич. Он с интересом следил за попытками Волынского. Только непонятно, был ли это интерес врача, решающего медицинскую проблему, или его приставили следить за этим сумасбродным профессором. А вдруг тот и вправду набредет на такое, что можно будет использовать в государственных интересах?

«Нужно найти ее родных – мужа и дочку, – решил Волынский, – так просто процесс не сдвинется. А если в мозгу, образно говоря, еще есть живое место, то это может помочь. Ведь когда больного выводят из шока, его при этом надо всячески стимулировать: обращаться к нему с вопросами, тормошить, беспокоить…»

Но поиски результатов не дали – все письма Волынского во всякие инстанции оставались без ответа. Родная деревня Ольги была стерта с лица земли. В общем, и здесь он уперся в тупик.