Тайна - Олег Рой

– Сколько времени она тут? Есть какие-либо изменения в ее состоянии?

– Да уже лет пять… С того момента принципиально ничего не меняется, только хуже стало. Очень глубокое расстройство – практически там уже нет личности, человека. По сути, это овощ. Ей ведь тридцати еще нет. А выглядит как старуха. А почему вы именно ею так интересуетесь? – с любопытством спросил Тихон Алексеевич. – Если не секрет?

– Случай уж больно интересный… Такая молодая еще, странно…

Заместитель с каким-то непонятным выражением посмотрел на него, вздохнул и со значением произнес:

– Видели бы вы эту молодую. Говорю же – страшнее ведьмы. Я не преувеличиваю.

– Ну, хорошо. А вот этот Тепляков? Каково его состояние на данный момент?

Они перешли к другим пациентам. Серафим Петрович для виду задал еще несколько вопросов о разных больных, еле выслушивая ответы и едва сдерживаясь, чтобы не вытолкать заместителя. Ему нужно было остаться наедине со своими мыслями. Наконец, Тихон Алексеевич ушел.

Встреча

Волынский долго сидел, уставившись в одну точку. Потом помассировал виски пальцами.

«Ты не виноват в том, что они с ней сделали. Ты не можешь ничего изменить в этом мерзком и уродливом мире – или уйти из жизни, или остаться, другого не дано. И первое – это слабость. Но если выбрать второе, то тогда нужно, сколько есть сил, исправлять то, что случилось не по твоей вине…»

Лицо его исказила гримаса страдания. Потом он поднялся и, пролистав страницы ее дела, вышел из кабинета и прошел в палату, где лежала Акимова.

Он ждал чего-то подобного по описанию Тихона Алексеевича и записям в истории болезни, но то, что он увидел, поразило его гораздо сильнее, чем он мог себе представить. Ольга со спутанными волосами сидела на кровати в застиранном больничном халате, правда, более грязном, чем у других, – и неподвижным взглядом смотрела в стену. Пахло от нее нечистым телом больного человека.

Вчера они не заглядывали в эту палату, поэтому пациенты, увидев незнакомого врача, насторожились. Ходячие даже предпочли отойти подальше. Все молчали, за исключением тетки, кровать которой была рядом с кроватью Ольги.

– Она уже давно вот так, без движения, – охотно просветила она врача. – Раньше-то хоть чуть-чуть двигалась и что-то говорила.

Серафим Иванович нагнулся к Ольге и коснулся ее руки. Никакой реакции на это не последовало – ни один мускул не дрогнул на лице женщины, холодная бесчувственная рука не шевельнулась.

– Отведите ее в процедурный кабинет, – распорядился он, выйдя в коридор. Рослая санитарка отправилась за больной.

– Оля, Олюшка, ты слышишь меня? – тихо позвал он, когда они остались одни в холодном, стерильном кабинете. – Ведь это ты жизнь мою спасла. Если бы не ты – точно руки на себя наложил бы. А наша дочка, у нас родилась девочка, представляешь, и это тоже благодаря тебе. Хотя я иногда в порыве слабости думаю, что было бы лучше, если бы меня тогда все-таки перевели в другой лагерь, – смятенно продолжал он. – Любе было бы легче… Но это в минуты слабости, понимаешь? – он схватил и сжал ее руку. – Но на самом деле я и живу только благодаря тебе…

А Оля так же равнодушно молчала, глядя в стену, словно слушая какие-то другие, более интересные голоса. Возникало ощущение, что ее сознание было заключено в плотную оболочку, сквозь которую к ней ничего не поступало из внешнего мира…

– А Петр, а дочка твоя – Олечка? Помнишь их? – пристально вглядываясь в лицо больной, прошептал Серафим Иванович, но и на эти имена женщина не отозвалась вздохом. Она действительно не слышала его.

«Ее психика заглушена препаратами… Сволочи, что же они натворили. Зачем? Ведь она могла принести им пользу, а теперь стала беспомощной куклой. Они не научились управлять ею. И им было проще сломать ее от греха подальше. Отработанный материал… Почему ей не дали пожить обычной человеческой жизнью хоть немного…»

Он сам отвел Ольгу в палату и заботливо усадил на кровать.

– Вы уж постарайтесь вылечить ее, доктор, – попросила соседка, и профессор вздрогнул, будто вспомнил, что он тут не один и надо сдерживать себя.

– А вы хорошо ее знаете? – спросил он женщину.

– Почитай, хорошо, они дочечку мою совсем сгубили, но я теперь всегда буду рядом с ней, буду о ней заботиться. – Она блаженно улыбнулась и кивнула каким-то своим мыслям.

Волынский тяжело вздохнул и вышел из палаты. Добравшись до своего кабинета, он заперся в нем на несколько часов. Уже ближе к концу рабочего дня Волынский вызвал Тихона Алексеевича и отдал ему свои первые распоряжения.

Вечером, вернувшись на квартиру, он увидел Любу, которая в слезах сидела в пустой комнате. Рядом были раскиданы чемоданы, какие-то коробки и сумки. Он растерянно огляделся и только тут вспомнил, что к их приезду у него ничего не готово. К тому же он обещал встретить их на вокзале. Маша сидела на кровати и играла с куклой.

– Как мы будем тут жить? – глотая слезы, спросила Люба.

– Я встретил Олю, – тяжело сказал он, и после этих слов весь груз, который он в одиночестве держал на плечах, рухнул. – Она лежит в моей больнице. Ей очень плохо.

– Олю? – Глаза Любы широко распахнулись, она в изумлении уставилась на мужа, мгновенно забыв все собственные неурядицы. – Олю Акимову? Она здесь?

Он покачал головой, присел рядом и взял ее за руку.

– Она в очень тяжелом состоянии. Не в сознании…

Слезы жены сразу высохли, и она принялась возбужденно расспрашивать об Оле. Серафим Иванович и сам знал немного. Они потеряли Ольгу из виду, когда ее увезли с собственной свадьбы, и могли только догадываться, как сложилась ее дальнейшая судьба. Уверены они были только в одном, что там, в Норильске, она была абсолютно здорова, и все предположения Тихона Алексеевича про наследственность и какую-то детскую болезнь были абсолютной ложью.

– Только вот не знаю – сознательной или нет, – вздохнул Серафим Иванович, – но, думаю, скоро это выяснится.

Первый шок у Любы прошел, на место удивлению пришла боль сопереживания, она неожиданно снова расплакалась, и Серафиму Ивановичу пришлось утешать ее.

– Мы должны помочь ей, – заявила она, слегка успокоившись, – ты ведь вылечишь ее?

– Я рад, что ты так думаешь. Я сделаю все, чтобы к Ольге вернулась память, – задумчиво сказал Волынский. – Вообще, я все для нее сделаю…

– Папа, а кто эта Оля?

Незаметно к родителям подошла Маша, про которую Серафим Иванович и Люба совсем забыли, и оказалось, что все это время дочь внимательно слушала их разговор.

– Это, малыш, один очень хороший человек, – сказала Люба, – и ты появилась на свет благодаря помощи этой женщины.

А потом они втроем, успокоившись и поужинав, чем бог послал, мирно заснули на продавленном старом диване.

Государственные интересы

На следующее же утро Волынский занялся обустройством их быта. Относительно быстро квартира стала вполне пригодной для жизни – сделали косметический ремонт, выправили окна, приобрели кое-что из мебели. Жизнь постепенно входила в новую колею. В больнице он тоже начал наводить порядок, к тому же теперь он мог заняться своей любимой работой. За всеми этими хлопотами он ни на минуту не забывал об Ольге.

Теперь у Волынского появилась цель, и он счастлив был самозабвенно служить ей, даже не осознавая до конца, что Ольга, теперь уже без ее на то воли, в очередной раз спасает его – на сей раз от бессмысленности и обреченности жизни.

Пациентку Акимову перевели в отдельную палату. У нее появилась сиделка, которая должна была неотлучно находиться при ней, постоянно следить за состоянием больной и докладывать о малейших его изменениях. Персоналу больницы профессор пояснил, что это очень интересный медицинский случай и он берет его под особый контроль.

Но оказалось, что вылечить Ольгу было не так-то просто. Хотя Волынский и не переоценивал свои возможности, но даже он не ожидал, что ее состояние практически безнадежно.

Он пробовал то один метод, то другой, но ничего не получалось – женщина была как будто наглухо заперта в своем безумии. Если бы он не помнил ее здоровой и жизнерадостной, то начал бы сомневаться в том, что эта задача ему по силам.

– Ее сумасшествие – это замок, окруженный глубоким рвом. Кажется, что этот замок неприступен, но там внутри душа, которая хочет вырваться наружу. Она живая и она хочет к нам, хоть внешне это может быть незаметно, – объяснял он по вечерам дочери, которая живо интересовалась ходом лечения. Но сам он почти уже не верил в успех…

Шли дни, недели, месяцы. В состоянии Ольги ничего не менялось. Волынский был близок к отчаянию.

В тот вечер он в очередной раз листал историю болезни Ольги, каждую строчку которой теперь знал наизусть. Потом с досадой отбросил ее на край стола – очередной метод, на который он возлагал надежды, ничего не дал. Ему казалось, что где-то там, между строк сухих медицинских отчетов, скрыта причина того, что с ней творится. Ведь явно с Ольгой проделывали рискованные, если не сказать изуверские, эксперименты, искорежившие ее психику. Не может быть, чтобы она ни с того ни с сего впала в такое состояние. Он мучительно пытался понять, что с ней произошло, и не находил ответа.