Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

Таблица 17. Доходность государственных облигаций ведущих стран (1911–1914 гг.)

источник: Economist (приведены среднемесячные цены на Лондонской бирже).

Следует подчеркнуть, что курс германских государственных облигаций был значительно ниже (в среднем на 10 %) английских и французских. Хотя дело может быть отчасти в формальных различиях, разрыв цен государственных облигаций нагляднее всего демонстрирует презюмируемый риск вложений в германские долговые обязательства в сравнении с английскими. Разрыв цен германских и российских государственных облигаций также показателен. Как и следовало ожидать, он заметно увеличился в период Русско-японской войны (1904–1905) и затем революции, однако к 1910 году стал меньше разрыва между французскими и германскими долговыми обязательствами. Но не только Великобритания и Франция в глазах инвесторов представляли собой более надежных по сравнению с Германией заемщиков. Некоторое время вскоре после отставки Бюлова 4-процентные облигации Германской империи котировались даже ниже 3,5-процентных итальянских бумаг{742}.

Рисунок 6. Среднемесячный курс британских консолей, рассчитанный исходя из трех-процентной доходности (1900–1914 гг.)

источник: Accounts and Papers of the House of Commons, vols. li, xxi.

Рисунок 7. Еженедельные заключительные цены французских (вверху), германских (посередине) и российских (внизу) государственных облигаций, рассчитанные исходя из трехпроцентной доходности (1900–1914 гг.)

источник: Economist.

Современники, конечно, видели это. В 1909–1910 годах, когда выпуск облигаций Пруссии и Германской империи на общую сумму 1,28 миллиарда марок не был встречен ажиотажем на бирже, многие решили, как и министр финансов Адольф Вермут, что “финансовое вооружение” страны не соответствует боевому{743}. Проблема роста доходности германских облигаций особенно тревожила Макса Варбурга и других международных банкиров{744}. В 1903 году Варбург (по настоянию Бюлова) попытался завести на эту тему разговор с кайзером, однако тот отмахнулся и уверенно заявил, что “русские первыми вылетят в трубу”{745}. В 1912 году Варбург подготовил для Всегерманского банковского съезда доклад “Подходящие и неподходящие способы увеличить цену государственных облигаций”{746}, а в следующем году экономист Отто Шварц возразил кайзеру, заявив, что германские финансы слабее российских{747}. Это заметили и за рубежом. То обстоятельство, что “германские трехпроцентные облигации встали на 82”, а “бельгийские — на 96”, предоставило Норману Энджеллу один из главных доводов за экономическую нерациональность милитаризма{748}. А высокая доходность германских облигаций займа 1908 года кое-кого в Сити навела на мысль, что этот новый заем является, по сути, военным{749}.

От фискального тупика к стратегическому отчаянию

Относительная финансовая слабость Германии и Австро-Венгрии имела очень важные последствия для истории, поскольку сказалась на военных расходах. Как мы видели, прусские консерваторы в Военном министерстве сопротивлялись быстрому увеличению численности германской армии. Но даже если Людендорфу и позволили бы ввести почти всеобщую воинскую повинность, неясно, насколько эта мера была осуществима с финансовой точки зрения. На германский оборонный бюджет ограничения накладывало противодействие финансовой централизации в рамках федеративной системы, сопротивление депутатов рейхстага повышению налогов, а также недоступность заемных средств без увеличения разницы в доходности государственных облигаций Германии и ее западных соперников. Казалось, Германская империя обречена проиграть финансовую “гонку вооружений”. Она не могла снизить долю органов управления союзных государств и муниципалитетов в совокупном доходе, не могла получать сопоставимые доходы ни от прямых налогов (как Великобритания), ни от косвенных (как Россия) и, кроме того, была лишена доступа к дешевым кредитам, которым располагали англичане и французы.

Современники это хорошо понимали. “Какой прок от рвущейся в бой армии и готового к войне флота, если наши финансы расстроены?” — вопрошал главный знаток германских финансов Вильгельм Герлоф{750}. Бюлов рассуждал о необходимости “убеждать немецкий народ в том, что в моральном и материальном отношении [финансовая] реформа представляет собой вопрос жизни и смерти”{751}. Печатный орган Германского союза обороны Wehr соглашался: “Тому, кто желает жить в мире, необходимо нести бремя, платить налоги: без этого ничего не выйдет”{752}. Таков главный вывод, сделанный Бернгарди в книге “Современная война”. Это призыв к финансовой реформе, призванный повлиять на политические споры 1912 года:

Пренебречь военной и стратегической точками зрения и делать массу военных приготовлений исходя из наличных финансовых средств — значит допустить непоправимое и глупое проявление политической слабости. “Нет расходам без обеспечения”, — гласит формула такой политики… Это оправдано лишь тогда, когда обеспечение определяет расходы. В великом цивилизованном государстве эти условия должны выполняться… а это определяет расходы, и великий министр финансов — не тот, кто приводит государственный бюджет в равновесие, сберегая национальные силы и при этом отказываясь от политически необходимых затрат…{753}

Так считали не только военные. Глава Рейхсбанка Рудольф Хафенштайн не менее откровенно высказывался о финансовой подоплеке политики сдерживания. “Мы сможем сохранить мир лишь в том случае, — объявил он 18 июня 1914 года, — если будем сильны не только в военном, но и в финансовом отношении”. В этом заявлении не готовность к войне, а ровно противоположное: Хафенштайн не считал Германию сильной в финансовом отношении страной{754}. Политические препятствия казались непреодолимыми. “У нас есть люди и деньги, — сокрушался глава Германского союза обороны Август Кейм, — и недостает лишь решимости поставить и то и другое на службу Отечеству”{755}. Проблема была очевидна и социал-демократам. “Одни требуют больше кораблей, другие — больше солдат, — отзывался Даниэль Штюклейн. — Вот если бы учреждались организации, видевшие своей целью изыскание необходимых для всего этого денег”{756}. Правительство оказалось перед выбором. “Нынешнее финансовое бремя и так слишком тяжело для экономики, — писал в 1913 году чиновник из прусского Военного министерства, — так что [дальнейшая] агитация лишь пойдет на пользу социал-демократам”{757}. Вероятно, это Варбург и имел в виду, когда предупреждал в ноябре 1908 года: “Если мы и впредь будем придерживаться нынешней налогово-бюджетной политики… то в один прекрасный день обнаружим, что способны лишь компенсировать ущерб при максимальном напряжении… Если мы вообще окажемся на это способны”{758}. В следующем году его друг Альберт Баллин выразил опасение, что “новая финансовая реформа” приведет к “очень серьезному повороту” во внутренней политике{759}. Удивительно, но настоящей причиной налогового “стопора” была Консервативная партия. По иронии, барон Оттомар фон дер Остен-Сакен и фон Рейн поддерживал введение всеобщей воинской повинности, одновременно сопротивляясь обуржуазиванию офицерского корпуса и налогообложению юнкерских поместий{760}.

Фискальный тупик означал