Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

пропорционально расходам имперского бюджета, и это порождало протесты против “закабаления масс в пользу кредиторов государства”{737}. Более того, постоянный дефицит имперского бюджета привел к увеличению (с 4 до 9 %) доли краткосрочных обязательств в структуре общей задолженности.

Положение немцев осложняло и то, что заимствования имперского центра сопровождались огромным ростом заимствований союзных государств и муниципалитетов. Фактически на рынке капитала конкурировали заемщики трех уровней. В 1890 году задолженность империи составляла 1,3 миллиарда марок: немногим больше, чем долг муниципалитетов (1 миллиард марок). Совокупная задолженность союзных государств достигала 9,2 миллиарда марок, и около 2/3 ее приходилось на Пруссию. Это могло быть мерой вытеснения частных заемщиков. В 1896–1913 годах объем облигационных займов государственного сектора вырос на 166 % (частного сектора — всего на 26 %). После 1901 года займы государственного сектора составляли в среднем 45–50 % номинальной стоимости всех обращавшихся на бирже ценных бумаг{738}. К 1913 году общий долг государственного сектора достиг 32,8 миллиарда марок, причем чуть более его половины составляла задолженность союзных государств (16 % приходилось на имперский центр, а остальное на муниципалитеты){739}. В отличие от Великобритании и Франции, Германия нуждалась в иностранных деньгах для удовлетворения нужды государственного сектора в кредитах. Почти 20 % государственного долга в 1913 году находилось в руках зарубежных инвесторов.

Современников тревожило это положение. И все же важно объективно оценивать внешний долг Германии. Государственный долг накануне войны составлял примерно 60 % ВНП. Увеличившееся бремя его обслуживания в 1913 году составляло 11 % государственных расходов. Если сопоставить долг центральных органов управления трех стран Антанты с суммарной задолженностью центральных органов управления Германской империи и ее субъектов (табл. 15), то последняя окажется ниже, чем в России и Франции.

В Австро-Венгрии также страшились грядущей налогово-бюджетной катастрофы. В конце восьмидесятых годов XIX века Гольштейн докладывал в Берлин: “Несмотря на то, что все новые налоги, направленные на сбалансирование бюджета, остаются благим пожеланием, они охотно продолжали делать долги”{740}. Экономист Ойген фон Бем-Баверк настаивал, что двуединая монархия “живет не по средствам”. И, разумеется, австрийцев раздражало, что венгры платят меньше. Ежегодные отчисления Венгрии на обслуживание общего долга составляли фиксированную сумму — 2,9 миллиона, а западной части страны оставалось нести бремя новых долгов. Впрочем, и эти временные трудности были преодолены. На самом деле государственный долг в 1913 году не превышал 40 % национального дохода. В сравнении с периодом до 1867 года это невероятная умеренность. Обслуживание государственного долга в 1907 году составляло всего 14 % расходов Австрии — по сравнению примерно с 33 % в пятидесятых — шестидесятых годах XIX века{741}.

Таким образом, влияние гонки вооружений на государственные кредиты было относительно очевидным: внешний долг в реальном выражении снижался. Тем не менее современников тревожило абсолютное увеличение объема государственных заимствований. Дело в том, что оно, как казалось, вело к увеличению стоимости обслуживания государственного долга — если исходить из стоимости (или доходности) государственных облигаций.

В XIX веке международный рынок облигаций превратился в чрезвычайно чувствительный аппарат для оценки экономических и политических настроений капиталистов. К началу XX века рынок облигаций характеризовался колоссальной оборачиваемостью инвестированного капитала, в основном сбережений западных элит. Кроме того, учитывая еще их непропорционально большое политическое влияние в то время, конъюнктурные колебания заслуживают гораздо большего внимания, чем ему обычно уделяют историки. Это был довольно эффективный рынок: к 1914 году индивидуальных игроков и организаций, торгующих облигациями, стало довольно много, а затраты по сделкам сделались сравнительно невелики. Более того, благодаря прогрессу международной связи (особенно телеграфу) этот рынок стремительно реагировал на новости политики. В удешевлении государственных облигаций (или росте их доходности) примерно после 1890 года (табл. 16) многие усматривали признак фискальной “перенапряженности”.

Главной причиной снижения стоимости облигаций в действительности являлся резкий рост инфляции. Это явление было вызвано увеличением производства золота и, что еще важнее, стремительным развитием банковского посредничества, которое активизировало использование бумажных денег и безналичных платежей (особенно межбанковского клиринга). Современники, однако, усматривали в росте доходности государственных облигаций своего рода рыночный протест против слабой налогово-бюджетной политики. Но это справедливо лишь с той точки зрения, что конкуренция государственного и частного секторов на рынке облигаций взвинчивала стоимость заимствований в целом (в Германии это было проще). Тем не менее обвинения в фискальной невоздержанности постоянно звучали и слева, и справа в адрес большинства правительств, даже английского. Как показано в таблице 17, рост доходности облигаций был явлением повсеместным. Интереснее, однако, тот факт, что налицо разность (“разрыв”) в доходности облигаций разных стран. Эта разность отражала рыночные оценки не только налогово-бюджетной политики, но и внутренней и внешней политики в целом: связь между риском революции, войны и неплатежеспособностью традиционно тесная. Вероятно, поэтому (учитывая опыт 1904–1905 годов и проблемы более общего характера, обусловленные экономической и политической “отсталостью” страны) в России в сравнении с другими великими державами инвестиции считались более рискованными. Интереснее следующее: заметен разрыв между уровнем доходности очень похожих германских и английских, а также французских государственных облигаций. Это обстоятельство невозможно объяснить с точки зрения больших требований частного сектора германской экономики на берлинском рынке капитала, так как речь идет о лондонском курсе (и вообще инвесторы, как правило, выбирали между долговыми обязательствами правительств, а не между обязательствами промышленных предприятий и государственными облигациями). Таким образом, инвесторы считали кайзеровскую Германию в финансовом отношении слабее ее западных конкурентов.

Таблица 16. Котировки государственных облигаций крупнейших европейских стран (ок. 1896–1914 гг.)

прим. Для 1913 года цена облигаций с 2,5-процентной доходностью исчислена исходя из доходности 2,75.

источник: Economist (приведены еженедельные заключительные цены).

Котировки государственных облигаций, еженедельно и ежемесячно публиковавшиеся в финансовых изданиях вроде Economist, позволяют детально изучить колебания. По историческим причинам номинальная процентная ставка по долговым обязательствам великих держав изменялась: почти весь XIX век английские консоли приносили 3 %, однако в 1888 году ставка сократилась до 2,75 %, а в 1903 году — до 2,5 %. К девяностым годам XIX века ставка по германским и французским облигациям составляла 3 %, российским — 4 % (по займам, размещенным после революции 1905 года, — 5 %). Инвесторов-современников, как правило, сильнее интересовали доходность облигаций и колебания цены спроса, в первую очередь зависящие от ожиданий касательно платежеспособности того или иного государства. Для наглядности я решил пересчитать (при помощи коэффициента доходности) стоимость облигаций ведущих держав, если бы ставка по всем этим бумагам составляла 3 %. На рис. 6 показан рассчитанный таким образом среднемесячный курс английских консолей в 1900–1914 годах. Рис. 7 показывает еженедельную цену при закрытии рынка французских, германских и российских облигаций в тот же период, причем цена российских бумаг