Конкистадоры. История испанских завоеваний XV–XVI веков - Хэммонд Иннес

Итак, испанцы прибыли наконец в землю обетованную, в южном конце залива, где встали на якорь на ночь на безопасном расстоянии от рифов и с подветренной стороны от рваного скелетообразного массива острова Санта-Клара. Утром они были уже в заливе Тумбес (3°30' ю.ш.), и сам город постепенно вырастал перед их глазами. Его башни и храмы едва возвышались над культурной зеленью дельты в резком контрасте с коричневым тоном отдаленных от берега безводных районов. Тумбес, о котором идет речь, лежит в нескольких милях к юго-западу от современного города на берегу Рио-Корралес, самой южной ветви дельты реки Тумбес. Когда прибыл Писарро, из города как раз отправлялась целая флотилия бальсовых плотов, несших на себе многочисленное войско. Направлялись они в набег на остров Пуна. Исполнившись любопытства при виде необычного судна, индейцы подошли ближе. Писарро пригласил их вождей на борт и приказал двум своим перуанцам, которые во время долгого пребывания на Горгоне овладели начатками испанского, все им показать. На просьбу о провизии вскоре прибыли с берега еще плоты, груженные дичью, рыбой и овощами, в том числе сладким картофелем, а также маисом и, очевидно, несколькими ламами. Это удивительно, так как лама живет высоко в Андах, а Тумбес по крайней мере на сто миль отстоит от ее ближайших естественных пастбищ. Если это описание верно, то это были первые живые образцы перуанских «овец», увиденные испанцами.

На борту одного из этих бальсовых плотов находился представитель инкской знати. Он взобрался на борт испанского корабля в короткой тунике поверх набедренной повязки и плаще из шерсти ламы, перекинутом через одно плечо подобно тоге – так что он вполне мог сойти за римского патриция, если бы не каменная неподвижность его лица цвета красного дерева и не большие золотые вставки в мочках ушей. Вряд ли два «языка» Писарро к тому моменту были уже способны объяснить, что испанцы представляют далекого могущественного короля, который хотел бы видеть Перу частью своих владений, или интерпретировать проведенную Писарро христианскую церемонию; но как бы то ни было, Писарро впервые осуществил контакт с представителем перуанского правительства. Вождь инков отобедал на борту, а покидая корабль, умиротворенный вином и полученным в подарок топором, пригласил испанцев посетить город.

На следующее утро Писарро послал Алонсо де Молину, со свиньями и курами в подарок, к главе города. По возвращении Молина доложил, что перуанцы по-детски изумились и обрадовались кукареканью одного из петухов, его собственному бородатому облику и черноте сопровождавшего его негра. Сперва его провели в охраняемый дом вождя, где подали еду на золотых и серебряных блюдах, а затем показали город, включая крепость из огромных, не скрепленных раствором каменных блоков и храм, который он описал как «сверкающий золотом и серебром».

Не поверив такому рассказу, Писарро направил на берег Педро де Кандиа в доспехах с аркебузой и инструкцией продемонстрировать способность этого оружия убивать на расстоянии. Произведя на местных жителей надлежащее впечатление, тот также совершил экскурсию по городу, и по возвращении на борт его доклад оказался еще более фантастическим, чем доклад Молины. Он описывал храм как «буквально выложенный пластинами золота и серебра», а его более детальное описание крепости показало, что она серьезно защищена тройной стеной и большим гарнизоном. Затем он описал монастырь, где жили Девы Солнца, чьи сады украшали золотые и серебряные копии фруктов и овощей; более того, ему показали злато– и сереброкузнецов, работающих над подобными же украшениями для храмовых зданий.

Писарро и сам ненадолго сошел на берег, чтобы убедиться в правдивости этих рассказов. Он встретился с местным вождем и инкским аристократом, затем снова поднял паруса. В десяти милях к юго-западу насыщенная зелень дождевых лесов закончилась; берег стал сухим и заросшим почти исключительно кактусами. Приближалась пустыня Сечура. Море тоже изменилось, а когда корабль достиг северных границ холодного течения Гумбольдта, температура резко упала, примерно с 84 до 64[37]. Фрегаты-птицы с крыльями, напоминающими крылья летучей мыши, и длинными палкообразными хвостами, мотающимися из стороны в сторону, когда фрегат «ныряет» к поверхности моря за рыбой, уступили место длинным цепочкам летящих пеликанов. Внезапно появилось множество морских птиц. Испанцы обогнули Кабо-Бланко, высокую оконечность мыса, всю белую от гуано, и вошли в порт Паита, окруженный с трех сторон высокими утесами из песчаника. И снова испанцев встретили бальсовые плоты, груженные провиантом. После дружеского обмена дарами они отправились дальше на юг вдоль засушливых берегов Сечуры, с по-прежнему, очевидно, благоприятным ветром обогнули Пунта-де-Агуха[38] (6°ю. ш.). Корабль осторожно прокладывал себе путь среди пустынных островков, а берег начал загибаться на юго-юго-восток. Теперь у испанцев не было недостатка в продовольствии. Они вошли в воды, кишащие планктоном, с обилием рыбы, а между большими участками мертвой пустыни и скал располагались зеленые оазисы питаемых тающим снегом рек. Проблемой стала вода, ибо в этих местах поблизости от берега редко идет дождь, а ветер и течение теперь обернулись против них – ветер установился практически постоянный, дующий с 211°, а берег плавно уходил в направлении 235°[39].

Встречные ветры на некоторое время задержали их. Они называют ветер штормом, но его скорость вряд ли поднималась выше двадцати узлов, так как в этих местах штормов, и даже шквалов, почти не бывает. Вероятно, изменение направления ветра и течения и возникшая вследствие этого качка привели к тому, что люди, мало знавшие море, преувеличили возникающие опасности. Когда условия улучшились, испанцы смогли наконец медленно пробиться к юго-востоку и миновать громадный саманный комплекс Чан-Чан.

Писарро, сам того не зная, проплывал в этот момент мимо огромного состояния в золоте, погребенного рядом с мумифицированными останками знатных покойников культуры Чиму. Погребальные камеры, уаки, в наше время в основном уже разграбленные, содержали не только личные украшения, обычно золотые, но и самые совершенные образцы той прекрасно изготовленной и украшенной керамики, за которой так охотятся в наше время в Перу частные коллекционеры. Фактически от Сечуры на юг огромные храмовые курганы, построенные из саманных, то есть высушенных на солнце, кирпичей – а некоторые из них по размерам не уступают египетским пирамидам – отмечают окультуренные населенные районы, причем многие из них были делом рук доинкских культур. Дальше на юго-юго-восток Писарро проплыл мимо места, где позже ему суждено было основать город Трухильо, назвав его в честь своей родины. И наконец – к последнему речному оазису того разведочного похода Сайте. Писарро достиг теперь 9° южной широты, на пятьсот миль южнее Тум. беса, и на протяжении всего пути вдоль побережья индейцы встречали его со смесью дружелюбия и любопытства. Он не делал попыток выменивать золото. В действительности он его почти не видел, за исключением тонких чеканных листов храмовой облицовки, а силы его отряда были слишком малы для рискованных святотатственных действий. Более того, ему лишь мельком пришлось увидеть великую горную цепь Анд, которую позже ему придется преодолеть, хотя проходили теперь испанцы по более прохладным водам и в хорошую погоду, здесь, в холодном течении вдоль побережья Атлантики, всегда висит дымка и даже туман.

Пора было поворачивать обратно, пора собирать армию и менять плащ первооткрывателя на латы завоевателя, ибо он уже совершил то, что задумал три тяжких года назад, высадившись в Перу. Более того, он неопровержимо доказал самому себе, что рассказанные в свое время Андагойе истории значительно уступают чудесной истине. То, что он увидел на протяжении 18° широты, могло бы воспламенить воображение самого скучного человека. Он видел дождевую зелень андских высокогорий, как будто парящую над засушливыми коричневыми предгорьями; перегоняемые ветром пески прибрежной пустыни, заходящие на высоту 6000 футов. Он видел яркую зелень орошаемых посевов в тех местах, где реки вырываются из ущелий, прорезанных в грозном нагромождении рассохшихся, разрушающихся скал; города с покрытыми золотом храмами, их дворцы, упорядоченную, цивилизованную жизнь и прекрасные дороги, проложенные, подобно дамбам, сквозь пустыню и через реки. И все это, как он узнал, всего-навсего периферия великой индейской империи; города на побережье – только пограничные крепости. На всем пути от Тумбеса до оазиса реки Сайта он выслушивал через своих переводчиков рассказы о короле инков, который правит сказочным миром Анд в городе из золота и серебра, далеком, как звезды, высоком, как горячий, затянутый дымкой, влажный купол небес. Король – бог Солнца! Писарро чувствовал, что этого достаточно, чтобы воспламенить всю Панаму энтузиазмом, доставить ему деньги и людей, необходимые, чтобы сделать этот сказочный мир своим. Торопясь вернуться в Панаму, он остановился на обратном пути всего несколько раз: в Сайте, в Тумбесе, где оставил Алонсо де Модину и еще нескольких человек, прельстившихся образом жизни индейцев и шармом индианок, и на Горгоне, чтобы подобрать двоих оставленных там больных, один из которых умер. Он вошел в Панаму после не шести-, а восемнадцатимесячного отсутствия; и он, и все его спутники были давно уже объявлены погибшими.